Избранные труды по русской литературе и филологии

В случае Эйхенбаума можно говорить о некотором «литературоведческом мировоззрении» (которое и выразилось в начале статьи о конституции). Будучи производным от специфического отечественного литературоцентризма, оно объясняет и обосновывает революцию и «новый мир» сквозь призму русской литературы – вернее, традиционного интеллигентского «героического» (от Белинского до Венгерова) ее понимания. Этому пониманию противопоставлял свой «искусствоведческий» подход ОПОЯЗ – теперь оно служит опорой в процессе адаптации – интериоризации. Роль Толстого здесь колоссальна. В камерной версии это выражено в письме В. Б. Шкловскому от 25 апреля 1932 г.: «В жизни, кроме труда и сна – ничего не осталось. Без Толстого я бы, вероятно, помер. Он у меня вроде любовницы»[609]. За травестией – Толстой как предтеча и оправдание революции и, главное, того социокультурного упрощения и опрощения, которое она принесла – включая положение литературы – и к которому приходилось адаптироваться. Толстой и Ленин – сопоставимые фигуры, интериоризация завершается на них.

Ранее, в «литбытовых» статьях 1927 г., из столкновения имплицитного, но биографически все более важного «литературоведческого мировоззрения» и бурно обсуждаемой (в момент поисков постопоязовского подхода), но социально все более ущемляемой литературоведческой методологии возникает тема бытования литературы в советских условиях[610]. При этом Эйхенбаум старается держаться аналогий с двумя «историческими моментами», выбранными им в XIX в.: «переход от 20‐х годов к 30‐м и начало 60‐х годов». Тогда он еще мог печатно противиться заталкиванию литературы «в тупик „идеологии“» (см. решительную концовку статьи «Литературный быт» – ЭОЛ, 436), а в остальном аналогии казались (не без самовнушения) более существенными, чем различия, вытекающие из феномена идеологического государства, непосредственно управляющего культурой. Чем даже то бьющее в глаза различие, что изменения 1860‐х гг. проистекали из принципиального расширения прав печатного слова и соответственного сужения роли цензуры, а изменения, начавшиеся в 1918 г., были направлены в противоположную сторону[611].

Это тем более поразительно, что основной вопрос – «как быть писателем?» – сопровождался в упомянутой статье прямым указанием на «произведенную революцией социальную перегруппировку», в результате которой «положение писателя приблизилось к положению ремесленника, работающего на заказ или служащего по найму» (ЭОЛ, 430). По сути вопрос относился, конечно, и к гуманитарным наукам, и к социально-профессиональному статусу филолога, гуманитария вообще. Рядом с вопросом «как быть писателем?» стоял другой: как быть литературоведом?