На сибирских ветрах. Всегда тринадцать

Груне сперва ничего не говорил. Но она всполошилась, заметив, что муж стал возвращаться с работы на два-три часа позднее. Пришлось открыться. «Не врешь?» — «Как можно! Истинная правда!» Тихон опасался, как бы Груня не начала возражать, но она, расспросив, ни слова не сказала против и только велела одеваться теплей: одно дело в цехе, под крышей работать, а другое — на открытом воздухе. Тем более повернуло на осень, на холода. И вовсе поразила Тихона в один из дальнейших ненастных дней.

Вернулся он сильно продрогшим, сел ужинать, а Груня из-под фартука четвертинку вынимает:

— Ладно уж! Согрей душу!

Поглядел он. Но отвел глаза:

— Убери!

Настал торжественный день. Отрапортовав в Москву о досрочном выполнении ответственного заказа, завод получил ответную поздравительную телеграмму на правительственном бланке. Оглашена она была на митинге, созванном на стыке между двумя сменами.

Именно в тот день и открыли новую проходную. Двинулся утром народ на работу и увидел полную перемену. Теперь уже старая проходная оказалась огороженной забором, а новая — нарядная, красивая — настежь распахнула двери, и каждый, входя, мог прочесть лично к нему адресованное обращение: «Отличного труда, товарищ!» Как же было не подтянуться, не поднять выше голову.

Митинг был созван на заводском дворе, и столько народу собрал, что Тихон с трудом смог протиснуться вперед к трибуне, теперь-то он чувствовал себя по-другому, чем в тот раз, когда на собрании в цехе пугливо хоронился в последнем ряду.

И еще была причина для приподнятого настроения. В последний раз побеседовав с Тихоном, следователь закрыл папку с делом, возбужденным против Савелия: «Дальше не станем беспокоить вас, Тихон Евсеевич. Слово теперь за судом!» В ходе следствия, как узнал Тихон, Савелий все рассказал о Будякове, и тот в долгу не остался: оба сполна раскрыли подлое свое нутро. И вот тут-то, попрощавшись со следователем, Тихон понял окончательно, что не каждое родство можно назвать по-настоящему кровным. Понял, что навсегда разошлась его дорога с Савелием. А вот с людьми, с которыми свела рабочая жизнь в Новинске, — с ними, напротив, надежно породнился.

Множеством голосов шумела площадь. Свежий ветер надувал алые полотнища, как положено в праздник — многоцветно взлетали воздушные шары, гулко разносилось радио, чередуя без умолку песни и марши... Затем на трибуну поднялось руководство завода и начался митинг.

Еще за день до того, позвонив в городской комитет партии, Петровых пригласил Бурмина на митинг, но тот приехать не смог: в этот же час проводилось партийное собрание в управлении строительства.

Много партийных собраний хранила память Бурмина: и тех, какие сам проводил в пору работы на комбинате, и тех, на которых присутствовал по долгу секретаря горкома. Много их было, и помнились они по-разному. Одни с первого же момента радовали сердечной открытостью, тем жарким накалом, что обеспечивал прицельность разговора. Случалось, однако, и по-другому. Казалось, все продумано — и повестка, и список выступающих, и проект решения. Все продумано, а разговор формальный, без настоящей заинтересованности... Нынешнему собранию коммунистов управления подобное не грозило. На гребне крутых перемен проходило собрание.