На сибирских ветрах. Всегда тринадцать

Это было попыткой перейти на шутливый тон, но не удалась попытка. Нина и на этот раз не обернулась к Василию.

— Как же ты не понимаешь, — сказала она. — Как же ты не понимаешь, что я не могу... Мне нельзя без любви!

Больше ничего не сказала, а могла бы многое еще сказать. Сколько перенесла за это время! Сколько потребовалось выдержки, чтобы повода не дать для унизительного сострадания. Сколько потребовалось гордости, чтобы никто не подумал, что ослабела. Она ведь тоже нелегкая — гордость!.. Каждый раз, когда ей становилось невмоготу, Нина вспоминала тот день, когда получала комсомольскую путевку в Новинск и обещала ивановской комсомолии во всем жить достойно.

— Странное ты что-то говоришь! — сказал Василий, и на этот раз в голосе его поубавилось уверенности. — Ясное дело, любовь нужна. Вот и станем друг друга дальше любить.

Нет, он не мог ничего понять. Рядом шел и оставался по-прежнему чужим.

— Или, может, успела кого присмотреть? — заподозрил он вдруг.

— Как не стыдно тебе?

Так строго оборвала, что смешался.

— Ну-ну! Всерьез, конечно, не думаю. Знаю тебя. Извини, если одурел... Так как же, Нин? Я подожду, а ты сходи за вещичками!

Не понимал, по-прежнему не понимал.

— Пойми же, Вася, что моя любовь к тебе потерялась, — ответила Нина. — Слишком тяжкое перенести пришлось... Я-то перенесла, а она, любовь, не смогла!

Он наморщил лоб, пытаясь уяснить, что скрывается за этими словами. Привык, чтобы все было просто, ясно, наглядно, а тут какие-то женские прихоти. При других обстоятельствах и слушать бы не стал, а тут казнись, терпи.

— На худой конец оставайся пока в общежитии, — решил он пойти на уступку. — Моя вина — мне и терпеть. Торопить не стану. Скажешь сама, когда надумаешь вернуться!

И тут же испугался, что дает слишком много воли.

— А лучше бы не тянуть. Соскучился я по семейной жизни! Да, верно, и ты не забыла про лучшие наши деньки!

— Я не забыла, — ответила Нина. — В том и беда, что ничего не могу забыть!

— Так чего же еще?

Он и теперь не понимал, не мог понять.

— У меня дела. Мне надо возвращаться, — сказала Нина.

Обратный путь к общежитию прошли молча, и только у подъезда, прощаясь, Нина предупредила:

— Ты больше не приходи, не вызывай меня. Девушки сердятся, что утруждаешь их, а я... Вечерами меня не будет дома: в театре у нас репетиции начинаются.

Ушла. Скрылась за дверьми.

В послерабочее время возле общежития — тем более девичьего, молодежного — всегда многолюдно. Правилами внутреннего распорядка вход посторонним воспрещен, но ведь можно встречаться поблизости.

Из окна в окно перекликались девушки и, наклонясь над подоконниками, поглядывали украдкой — кто пришел, кого ожидать. Слышались гитарные переборы. Попыхивали огоньки сигарет.

Василий все еще стоял возле подъезда. Ему припомнилось время, когда, только став новинчанином, и он дежурил вечерами, чтобы побалагурить, пофасонить, показаться в наилучшем виде. Не сомневался в себе, в неотразимости своей. Эх, кабы можно было вернуть все назад, заново начать! И еще неожиданно ему подумалось, что до сих пор, как видно, недостаточно к себе самому приглядывался, завышенную цену себе давал!