Проза Лидии Гинзбург. Реальность в поисках литературы

В условиях блокады, чтобы обрести любое, хоть какое-то психическое состояние, человек должен трудиться, стараясь быть выше того существования, которое сводится всего лишь к звериной борьбе за выживание. Автоконцепция «уцелевшего дистрофика» часто характерна для первого этапа возвращения в социум. Высказывания Нины, припоминаемые (или реконструируемые) Гинзбург, крутятся вокруг того, что она утратила, и тем самым подчеркивают ее приобщенность к всеобщей трагедии. Например, раньше она «жила» Эрмитажем, но теперь кичится равнодушием к искусству, дабы афишировать, как много потеряла. Она говорит, что не может заботиться о своей внешности, изумляясь, что некоторые женщины нынче готовы покупать чулки по астрономическим ценам – то есть выменивать на два килограмма хлеба. Нина знает, что ее судьба – судьба всеобщая, и это знание утоляет ее эгоистичную тягу к завышению воображаемой самоценности.

Сестра Нины, «Тата», принадлежащая к интеллектуальному типу личности, реализует свою автоконцепцию, рассказывая яркие, эстетически обработанные истории, изобилующие метафорами, обобщениями, парадоксами и юмором. Когда она рассказывает, как уцелела при бомбежке, подспудно звучит тема того, что она не вполне выздоровела, что она дистрофик. Ее реакция перестала быть «нормальной»; мало того, она пока не в состоянии вновь ценить искусство, хотя уже начала читать книги. Третья женщина, «Т.», до войны культивировала образ Дон Жуана[857]. Гинзбург обсуждает с «Б.» (своим другом Борисом Бухштабом), что «совсем особая психика», ввиду которой «ей искренне казалось, что у нее джентльменская психология», и сверхэротичность придают Т. нечто экзотическое, действующее на женщин исключительно сильно. До войны «донжуанство» было компенсаторной моделью, объяснявшей неудачи Т. при попытках достичь более благородных целей – обрести «семейственное благолепие» или снискать успех на литературном поприще: «Донжуанство всю жизнь служило оправдательным понятием для интеллект<уальной> праздности и бесплодности. Это для прошлого, для настоящего – дистр<офия>». Хотя в годы блокады Т. занимает престижную административную должность в Публичной библиотеке, она ссылается на дистрофию, чтобы оправдать свои неудачи в романтических отношениях и неспособность писать книги[858]. (Заметим, что в этой и других зарисовках характера в записной книжке военного времени – в отличие от эссе о любви 1930‐х годов, которые обсуждаются в главе 3 этой книги, – Гинзбург открыто маркирует гомосексуальность женского персонажа, употребляя при этом термины, обычно применяемые к мужчине, – донжуан, джентльмен.)