Проза Лидии Гинзбург. Реальность в поисках литературы
- Автор: Баскирк Эмили Ван
- Год: 2020
- Язык: русский
- Год: НЛО
- ISBN: 978-5-4448-1340-9
- Переводчик: Светлана Владимировна Силакова
- Жанр: Лингвистика
Электронная книга - «Проза Лидии Гинзбург. Реальность в поисках литературы». Краткое содержание книги:
В случае С. мы видим, как хамство может сочетаться с положительной автоконцепцией человека практичного, обаятельного, высказывающего неудобную правду. По наблюдениям Гинзбург, хамство в его советской разновидности может порождаться конфликтом дореволюционного прошлого с мрачным настоящим 1930‐х годов. Во мнении Гинзбург, что Маяковский следовал «романтической модели в хамской ее разновидности», тоже чувствуется ориентированность на прошлое: Гинзбург заключает, что поэт адаптировал старую модель к послереволюционной сфере культуры, которую раздирали битвы между разными течениями.
Проходящие характеры в дни блокады
В период блокады Гинзбург наблюдает, как ленинградцы стремительно переключаются с одной автоконцепции на совершенно иную, в процессе того, как они свыкаются со своими новыми телами, новым социальным положением и новой обстановке. В записях 1942–1943 годов она описывает людей, которые едва избежали смерти от голода, холода или бомбежки и потеряли прежнюю идентичность вместе с потерей мужа или жены, работы и привычного внешнего облика[849]. Она пишет: «Но теперь приходится снова самоопределяться при крайне трудных условиях, когда утрачены все заменители и фикции»[850]. Выстраивание автоконцепции – в каком-то смысле поиск новых фикций, самые банальные из которых все же обещают скрасить человеку жизнь. Вот несколько описанных Гинзбург блокадных автоконцепций: «дистрофик», «фаталист» и «троглодит». От идентичностей 30‐х годов ХХ века эти блокадные идентичности отличает всеобщность и минимализм – робкие намеки на заново возникающие личностные построения.
Термин «дистрофия» был введен ленинградским медицинским сообществом, чтобы говорить о вынужденном голодании как о смертельной болезни, и подхвачен широкими слоями ленинградцев[851]. Термин задумывался, чтобы описать состояние тела, но получил расширенное значение, которое включает и свойственные голодающим людям психологические страдания и моральные изъяны, – «моральная дистрофия». Гинзбург пишет о персонаже, именуемом ею «А. О.» (или «Ар.».), что он «вплотную познал все, что познавали дистрофики, – ожидание смерти, смертельное равнодушие, смертельный эгоизм…»[852]. Многие блокадники считали «моральную дистрофию» добровольной болезнью, которой можно избежать. Архитектор Эсфирь Левина пишет в дневнике, который вела в блокаду: «Новый термин – „моральная дистрофия“ – многие устраивают из него ширму для оправдания грязи и лени. Трудно найти грань между страданием и спекуляцией на обстановке»[853]. Гинзбург пишет о «Н. К.», избежавшей дистрофии: «Моральной дистрофии она даже не понимает. Она никогда, в самые худшие времена, не понимала этого озверения, когда люди прятали кусок даже от близких. К дистрофикам у нее жалость, невольное презрение, мягкое презрение доброго человека»[854].
Словосочетанием «уцелевший дистрофик» Гинзбург называет идентичность, обычную для периода поздней блокады (и характерную для своего альтер эго)[855]. Это выражение обозначает переходный или пороговый статус: человека, который выжил «целиком» (корень слова «уцелевший»), но цепляется за симптомы и страдания своего «дистрофического» прошлого. Один из примеров – персонаж Гинзбург «Нина В-ц», актриса, уволенная из театра в 30‐е годы за нежелательное «классовое происхождение» (она была из дворян). Теперь Нина – лишь «одна из многих немолодых и истощенных канцеляристок». Согласно теории Гинзбург, Нина относится к эмоциональному и эстетическому типу личности, ее самореализация раньше зиждилась на женской привлекательности. Когда это выгодное качество внезапно исчезло, почти не оставив времени на адаптацию к новому положению, оказывается, что Нине трудно уцепиться за какое-либо новое для нее психическое состояние. Гинзбург пишет:
Словом, у нее нет психического состояния. Осталась одна дистрофия, и то в виде остатков. И вот за эти остатки она хватается как за единственное содержание жизни и возможность реализации. Это оправдательное понятие для пустоты и для преждевременного женского крушения. Это крушение смягчается тем, что оно болезнь – значит, может быть, и нечто временное? – и притом всеобщая болезнь. Это крушение сублимируется тем, что оно социальная трагедия[856].
849
Блокада порождала остранение в жизни: остранение в отношении собственного тела, в отношении города и в отношении языка. В своей блокадной прозе – «Записках блокадного человека» Гинзбург использует прием остранения (то есть отстранения в понимании Шкловского, в дополнение к приему самоотстранения, который я рассматриваю в других частях этой книги). См. гл. 1 и 5. Говоря словами Шкловского: «Автоматизация съедает вещи, платье, мебель, жену и страх войны» (Шкловский В. Искусство как прием (1917) // Шкловский В. О теории прозы. М.: Сов. писатель, 1983. С. 15).
850
Гинзбург 2011. С. 60. Софья Островская, которая вела дневник во время блокады, описывает процесс восстановления идентичности более буквально: «Жутких дистрофиков встречается все меньше: вымерли – или поправляются и, вместо обнажающегося черепа, вновь начинают носить лицо» (Островская С. К. Дневник. М.: Новое литературное обозрение, 2013. С. 345).
851
Этот эвфемистический термин снимал с государства ответственность за смерть граждан. О дистрофии см.: Sandomirskaia I. The Leviathan, or Language in Besiegement. Р. 193–199; она ссылается на книгу под редакцией Михаила Черноруцкого «Алиментарная дистрофия в блокированном Ленинградe» (Л.: Медгиз, 1947). См. также: Writing the Siege of Ленинград / Еd. C. Simmons and N. Perlina. Pittsburgh, PA: University of Pittsburgh Press, 2002. Р. xxx, 225–226 n. 56–57.
852
Гинзбург 2011. С. 75.
853
Левина Э. Дневник 12 января 1942 года – 6 июня 1943 года // Человек в блокаде: новые свидетельства. СПб.: Остров, 2008. С. 159. Вот еще один пример употребления этого термина: Любовь Шапорина в дневнике замечает, что в качестве реакции на истории о каннибализме у нее родилась мысль «завести альбом, посвященный тем из моих друзей и знакомых, которые прожили эти два года здесь и морально не дистрофировали» (запись от 17 июля 1943 года: Шапорина Л. Дневник: В 2 т. М.: Новое литературное обозрение, 2011. Т. 1. С. 402–403).
854
Гинзбург 2011. С. 69.
855
Полуавтобиографический отрывок «Оцепенение» снабжен подзаголовком «Признания уцелевшего дистрофика».
856
Гинзбург 2011. С. 60–61.