Всеволод Кочетов. Страницы жизни, страницы творчества
- Автор: Строков Петр Сергеевич
- Год: 1985
- Язык: русский
- Год: Современник
- Жанр: Критика
Электронная книга - «Всеволод Кочетов. Страницы жизни, страницы творчества». Краткое содержание книги:
Ну по поводу того, что преуменьшил, скажем прямо: это тоже своего рода преувеличение. Однако бесспорно, что наиболее ревностные разносчики ревизионистских идей и обывательских настроений, действительно, пребывают в романе на периферии. Все это персонажи эпизодические, личности мелкие, бесталанные и, как правило, безымянные.
Лишь в одной сцене мелькнул и канул в небытие тот ничтожный студентик, который поет с нотных листов «Голоса Америки» и «Свободной Европы». В жизни этот молодчик пока еще ничего не сделал и вряд ли чего-нибудь сделает, если не пересмотрит своих гнилых взглядов. О заезжем драматурге, «просвещающем» худрука зарубежной антисоветчиной, в романе говорится, что «у него не было своей темы, своих идей... он служил и тому и другому попеременно, и выбор, чему служить сегодня, зависел от того, что было ему выгодно в данный момент». Фамилию художницы-«вещуньи», объявившей себя «совестью народа», народ и слыхать не слыхивал, а ее творений и видеть не видывал. Такая же участь суждена и «злому», «въедливому» литератору. В крупном промышленном и культурном центре, куда он изволил прибыть, имя его никому не известно, а его книжку очерков «Нужные мысли» без насилия над собой невозможно читать, потому что «писал он глубокомысленно, многозначительно, но до крайности скучно и неинтересно».
И этот очеркист, и драматург, и художница потому в романе и безымянны, что не имеют в литературе и искусстве сколь-нибудь значительного имени. Все они злые, раздраженные, с непомерно раздутым самомнением и склонны обвинять в своих житейских и творческих незадачах кого угодно, только не себя. Любого из них легко представить в положении тех бегунов-отщепенцев, которых на буржуазном Западе ныне именуют «диссидентами», для начала поднимают на щит как «гениев», якобы «затертых», «затравленных» в родной стране, а потом, выжав из них все антисоветские соки, выбрасывают на помойку. Эпизодичность, подчеркнутая безымянность, немногочисленность подобных сатирически изображенных персонажей романа имеет глубокий смысл. Этими жизненно и художественно оправданными приемами писатель дает понять эпизодический, временный, преходящий характер отрицательных, нигилистических настроений и незначительность круга их носителей. А вместе с тем прямо или косвенно это свидетельствует о непричастности к ревизионистско-обывательской суете всех подлинно талантливых, творчески состоятельных деятелей литературы и искусства, имена которых партия и народ хорошо знают, произведения которых ценят и заслугам которых отдают должное.
Безымянные подвижники сомнительных «‹пересмотров» и «переоценок» прозябают в душном, затхлом мирке групповщины, мелочных дрязг и склок. Безмерно далеки они от радостей, забот и тревог трудового народа. В мутном окружении «желтолицей вещуньи» Томашук чувствовал себя превосходно, «но, едва выходил из ее квартиры на московские улицы, едва оказывался в иных кругах, настроение его падало. Люди работали, люди уезжали на целину, люди поднимались в воздух на каких-то чудесных новых реактивных самолетах — у всех было забот, хлопот хоть отбавляй, и забот, хлопот совсем иного толка, чем заботы и хлопоты вещуньи с ее окружением. От противоположных суждений и мнений Томашука кидало из холода в жар, из жара в холод».
На фоне кипучей, деятельной жизни народа кучка жалких болтунов из «салона» незадачливой «прорицательницы», разные критиканы и разносчики чуждых нам идей выглядят в романе еще ничтожней.
Из персонажей, подверженных влиянию «модных» течений, несовместимых с главной линией развития советского искусства, Томашук — наиболее заметная фигура как по месту, отведенному ему в романе, так и по художественному исполнению. Демагогически спекулируя на возросшем культурном уровне народа, Томашук берет на себя смелость утверждать, что современный зритель «устал» от пафоса революционной драматургии, что ему «надоели» производственные и трудовые темы, что ныне подай ем нечто «острокритическое», «разоблачительное», либо «интим» и мелодраму.
В театре Томашук ведет себя агрессивно, нахраписто, но в глубине души он трус — недаром его бросает то в жар, то в холод. А если он и отважился выступить в газете с ревизионистской статейкой, так это, говоря словами одного из горьковских героев, он от страха до бесстрашия дошел. От страха за свое положение в театре, где при попустительстве почившего на лаврах худрука Томашук до поры до времени хозяйничал. Он-то полагал, что, «развенчивая» социалистический реализм, попадет в ногу с временем и тем поправит свое пошатнувшееся положение в театре, но жестоко просчитался. Конечно же, не затрапезные провинциалы томашуки (именно провинциалы в давнем смысле этого слова) задавали тон в отступлениях от принципов социалистического искусства. Рассказывая о поездках в разное время Томашука, Якова Ершова, Орлеанцева в столицу, писатель не скрывает, что в небольших кружках еще не изжитой до конца групповщины наблюдались и растерянность, и критиканство, и ожидание каких-то туманных «перемен». Но в абсолютном большинстве творческая интеллигенция осталась непоколебима в своей верности партии, народу, идеалам коммунизма. Искренне заблуждавшиеся деятели культуры освобождались от путаницы в своих идейно-творческих позициях и выходили на правильный путь. В этом им помогали партийные организации, более опытные, идейно-закаленные художники, наконец, народ — верховный судия и «потребитель» художественных ценностей.