Всеволод Кочетов. Страницы жизни, страницы творчества

Совещание представителей коммунистических и рабочих партий, состоявшееся в ноябре 1957 года, в своей Декларации подчеркнуло, что в сложившейся исторической обстановке главной опасностью стал ревизионизм как проявление буржуазной идеологии. В этих условиях большинство критиков, писавших о «Братьях Ершовых», рассматривало роман как идейное оружие, направленное против буржуазной идеологии ревизионизма. «...Эта книга, — писал А. Дымшиц в статье «Современный роман», — всецело обращена к сегодняшнему дню, к нашим сегодняшним идеологическим битвам. Ведь борьба против ревизионизма, составляющая идейный нерв нового романа В. Кочетова, — это борьба продолжающаяся...»[127]

Как «важное достоинство романа» оценил А. Дементьев направленность романа «против ревизионистских шатаний, против попыток использовать борьбу партии за преодоление культа личности и его последствий для дискредитации Советского государства, Коммунистической партии, нашего искусства и литературы»[128]. Критик дополнил картину идейных шатаний, в частности, примерами того, как в некоторых статьях, опубликованных в нашей печати, искажались дух и смысл гениальной работы Ленина «Партийная организация и партийная литература». Кстати сказать, А. Дементьев одним из первых определил «Братьев Ершовых» как «идеологический роман» и справедливо добавил: «А это жанр весьма важный с точки зрения перспектив развития нашей литературы...»[129]

«Через сюжетную ткань романа, — писал о «Братьях Ершовых» известный ученый Ю. Жданов, — все время ясно просвечивает его центральная идея: строительство коммунистического общества невозможно без неустанной, непримиримой, беспощадной борьбы против всех и всяческих — как унаследованных, так и благоприобретенных — проявлений буржуазной идеологии»[130]. Отметив, что в романе убедительно показано, как различные формы ревизионистских тенденций проявлялись и у нас, Ю. Жданов со своей стороны тоже приводит ряд примеров. Отдельные «растерявшиеся интеллигентики» стали называть «культом личности» признание бесспорных заслуг отечественных мыслителей, ученых, художников. Кое-кому показалось, что у нас слишком много говорят о значении Менделеева, Павлова, Мичурина в науке; появились охотники «развенчать» роль революционных демократов в истории русской общественной мысли; люди, никогда не понимавшие системы Станиславского, начали рассуждать о том, что она стала «тормозом» в развитии театрального искусства...

Дополняя эту картину, напомню, как тогда же иные критики пытались доказать, что советская литература и искусство блистали и развивались только до 1934 года, а после этого почти два десятилетия в них царили, мол, «культовое» затмение и застой. Вспоминается также, как в статье одного из эстетиков «пересматривалась», по его мнению, «культовая» формулировка о социалистическом содержании и национальной форме нашей литературы и искусства. Автор статьи пришел к глубокомысленному выводу, что советское искусство должно быть национальным по содержанию и «интернациональным» по форме — то есть, по существу, проповедовалось искусство, национально ограниченное по содержанию и космополитическое по форме. Из ревизионистских наскоков на великое наследие прошлого осталось в памяти третирование передвижников за «сюжетность» и «рабское иллюстрирование» русской классической литературы. Можно привести и другие примеры идейно-творческих заскоков, шатаний и колебаний отдельных работников культуры.