Божественный лик Византии

Однако им пришлось столкнуться с мощным конкурентом, своим восточным двойником, так называемым «византийским папой», сформировавшим к XI веку отнюдь не менее амбициозные представления о собственном месте в иерархии Поместных церквей. Богатство Константинопольской церкви было огромно, авторитет ее архипастыря – высочайшим. Остальные восточные патриархи почти всецело зависели от его расположения. А после того, как Александрийская, Антиохийская и Иерусалимская патриархии попали под власть арабов, а потом турок, эта зависимость резко усилилась. Только азиатских епархий, напрямую подчиненных Константинополю, насчитывалось более 400. Кроме того, юрисдикция Константинопольского патриарха простиралась на Грецию, Фракию, Македонию, Болгарию, области Южной Италии, Сицилию и некоторые вновь обращенные в христианство народы, в том числе Древнюю Русь. Всего столичному архипастырю подчинялись более 600 епархий, из них 50 митрополий и 48 титулярных архиепископий. Компетенция Константинопольского патриарха, его близость к царю, та роль, которую он играл в Церкви, и колоссальное честолюбие, порождаемое этим могуществом, изменили прежний портрет архипастыря Византии, ранее благоговейно взиравшего на Рим[556].

Хотя Константинопольским патриархам были глубоко безразличны дела на церковном Западе – их беспокоило лишь укрепление своего могущества на Востоке и в самом Константинополе, они волейневолей встали на путь конкурентной борьбы с Римским престолом. Поскольку Кафолическая Церковь мыслилась в единственном числе, то и центр церковной власти мог располагаться только в одном месте. Если им признавался Рим, то Константинополь автоматически утрачивал часть своих духовноадминистративных и судебных прерогатив, с чем, разумеется, патриархи мириться никак не желали.

Безусловно, недоверие к особенностям канонической и обрядовой практики соперника, разночтения Символа Веры усиливали взаимную неприязнь. Но в целом они играли роль доказательств, а не самодостаточных факторов. Ведь авторитет той или иной Поместной церкви всегда зависел не только от ее древности и происхождения, количества паствы и богатства, но и – главное – от того, насколько понимание Православия ее предстоятелями считалось аутентичным пониманию Учения Христа Его апостолами и учениками. Поэтому упрек в неправославии или хотя бы частичном искажении божественных догматов и канонов выглядел чрезвычайно серьезным в глазах всего христианского мира, тогда еще единого.