Начало Руси. 750–1200

Вторым и более привычным критерием законности престолонаследия в местных источниках выступает хронологическое старшинство, при котором предпочтение отдается старшему из братьев. Впрочем, и здесь заметны натяжки, говорящие о том, что этот критерий был введен позднее, чтобы удовлетворить требованиям, появившимся ближе к концу столетия, причем сделано это было довольно неуклюже. Сыновей Владимира перечисляют тремя разными способами: просто по именам, по рождению от разных матерей, по городам, полученным в уделы.[370] В результате возникают несообразности. Например, вот список сыновей Владимира от Рогнеды, дочери Рогволода: Изяслав, Мстислав, Ярослав, Всеволод. Но и в простом перечислении имен, и в списке по уделам Мстислав идет после Всеволода. В списке по именам Ярослав поставлен впереди Святополка, а в списке по уделам — наоборот. Наверное, сами летописцы не располагали точной информацией. Это, в свою очередь, позволяет считать, что в 1015 г. старшинство сыновей Владимира не играло решающей роли в представлениях о законности престолонаследия.

Третьим критерием могла выступать отцовская воля, т. е. права наследия передавались по выбору Владимира, а не в зависимости от чистоты происхождения и не по старшинству. Титмар пишет, что Владимир «оставил все наследство двоим из своих сыновей, в то время как третий был посажен в тюрьму. Этот третий сын потом бежал из заключения к своему тестю».[371] Этот «третий» сын — должно быть, Святополк, чьим тестем был польский король Болеслав. Информаторы Титмара сражались в рядах союзников Болеслава и Святополка, и ремарки Титмара, надо полагать, отражают те сведения о casus belli, которыми они располагали в 1018 г. Но кто же были двое других сыновей — отцовских любимцев (если Титмар именно это имел в виду)? Ярослав и Мстислав? Но в 1015 г. Владимир как раз собирался воевать с Ярославом, а Мстислав сидел в Тмутаракани и был в это время далек от раздоров, происходивших в центре. Или, может быть, Борис и Глеб? Или Борис и Мстислав? В июле 1015 г. именно Борис командовал войском Владимира — сын, облеченный доверием, правая рука отца. Кроме того, о нем говорится, что он «любимъ бо бѣ отцемь своимь паче всѣхъ».[372] Тек не мог ли он быть не невинной жертвой, а серьезным претендентом на киевский стол, которого отец избрал своим преемником?[373] Строить такие гипотезы — занятие интересное, но бессмысленное. Гораздо важнее то, что если даже Титмар был прав, то одновременно он в известном смысле ошибался. Каковы бы ни были желания Владимира, их явно оказалось недостаточно, чтобы обеспечить благополучный переход власти. При жизни Владимир был хозяином своих земель, но не существует надежных свидетельств в пользу того, чтобы и после смерти князя с его выбором считались в достаточной мере. Похоже, что ни старшинство, ни отцовские предначертания — эти краеугольные камни династической идеологии, сформировавшейся ближе к концу столетия, — не имели решающего значения для сыновей Владимира.