Начало Руси. 750–1200

Как отделить представления о добре и зле, присущие участникам описанных событий, от моральных критериев тех, кто потом рассказывал о них? И как узнать, насколько далеко могли заходить рассказчики, подгоняя реальные факты к своим нравственным, политическим и литературным меркам? Повествования источников противоречивы. Некоторым исследователям кажется, что за сообщениями местных источников скрывается заговор. Самые упорные приверженцы теории заговора видят за этими сообщениями грандиозную маскировку, чудовищную ложь, цель которой — не только утвердить культ Бориса и Глеба, но и скрыть истинного злодея: злодей этот — сам Ярослав, любимый сын и наследник Владимира. Ключ к истине, согласно этой теории, кроется в «Саге об Эймунде»: герой саги по имени Бурислаф, в котором обычно видят соединение образов Святополка и Болеслава,[358] вместо этого отождествляется с Борисом. Подобно Борису, и в отличие от Святополка или от Болеслава, Бурислаф в саге был убит варяжскими наемниками по приказу брата. Однако в саге братом-убийцей оказывается не Святополк, но Ярислейф/Ярослав.

Эта теория заговора высказывалась в некольких вариантах, причем не все они согласуются друг с другом.[359] Она может казаться привлекательной, кое в чем правдоподобной, но она неубедительна. Слишком большое доверие оказывают ее сторонники источникам, основанным на сведениях косвенного характера, написанным вдали от места событий. Если главные источники местного происхождения составлялись с целью обелить репутацию Ярослава, то в таком случае он представлен в удивительно неблагоприятном свете: он проявляет нерешительность, плохие способности в стратегии, иногда даже трусость, допускает ряд крупных политических просчетов. Тем не менее, за этими, пожалуй, излишне рьяными пересмотрами и развенчаниями кроется ценное и важное зерно. Существующие местные источники действительно отражают вполне определенные скрытые, да и не слишком скрытые, интересы. Их авторы не только пытались составить повествование о событиях, о которых даже их современники могли многого не знать или не помнить, но и старались навязать читателю свое толкование этих событий. Их субъективные оценки имели определенную цель, несли ряд функций. Одной из этих функций было объяснение и оправдание задним числом (а следовательно, весьма субъективное) как конкретного случая престолонаследия, так и более широких этических норм, присущих киевской династии (т. е. критериев ее политики). Авторские оценки говорят как о правах, так и о правоте, как о законности, так и о нравственности. За вопросом о том, кто с кем и как поступил, стоит проблема понимания и восприятия подобных разногласий в начале XI в.: кто же все-таки был законным наследником Владимира? Какие представления о политическом устройстве были разрушены или укреплены событиями 1015–1036 гг.?