Наш знакомый герой

Но ведь я — ее дочь. Выкапывая осенью картошку, мы берем молодую и свежую, брезгливо отшвыривая разложившуюся картофельную матку, послужившую пищей всему картофельному семейству. Но все это — картошка, одна произошла из другой, как я произошла от своей мамули. Именно то, что я дочь своей мамули, пугало меня всю сознательную жизнь. Эта моя навечная привязанность к ней делала будущее бесперспективным.

Но мамуля предала нас с Наташкой первая. Наташку она просто уничтожила, мне же тем самым развязала руки. Я никогда близко не знала и не любила свою родную сестру и только сейчас понимаю, как это страшно и безнравственно. Но и тут была вина мамули. В возрасте шести лет Наташку в числе последних детей вывезли из блокадного Ленинграда и в течение всей войны она воспитывалась в детском доме где-то на Урале.

Когда Наташка вернулась, мамуля нашла ее «порочной девчонкой с дурными наклонностями». Меня мамуля родила, чтоб воспитать, в отличие от Наташки, «надлежащим образом». Все это звучит чудовищно, особенно теперь, когда я знаю других женщин и других матерей, когда я знаю, что суть женщины в самопожертвовании и любви, что многие из них несчастливы потому только, что им не на кого потратиться, некому отдать себя. И пусть циники утверждают, что в этом просто суть женского самодовольного эгоизма в обличье альтруизма, но по мне уж пусть лучше эгоизм выражается так, чем в своем собственном обличье эгоизма. Впрочем, моя мамуля не размышляла над тем, как можно назвать ее поступки, она просто жила, отталкивая от себя все неприятное и больное.

Вшивой, голодной и в чирьях явилась к ней после долгого отсутствия родная дочь — оттолкнем и ее. Не знаю, как кто, а я замечала, что нравственно неполноценные люди очень не любят видеть чужое горе, чужие болезни и неприятности. Они тут же ищут вину самих пострадавших, находят тысячи причин, по которым оправдывают правомерность горя, приключившегося с другими, лишь бы не помочь, не поддержать, не потратиться на других. Глупые и черствые по природе, они становятся иезуитски-тонкими и хитрыми, лишь бы оправдать свою глупость и черствость, свою неполноценность и душевную несостоятельность. Нет смысла перечислять те беспримерные пороки, которые мамуля приписывала Наташке и о которых болтала всем знакомым, на кухне, во дворе, в очереди. И в итоге с Наташкой не играли дети, ее недолюбливали учителя и дразнили мальчишки. Кончилось все тем, что однажды она убежала из дому, ее разыскивала милиция, а когда наконец разыскала, Наташка умолила милиционеров отправить ее в колонию, но только не домой. Там она не была изгоем и вышла из колонии, как ни странно, зрелым и почти нормальным человеком. Правда, к мамуле она не вернулась, а уехала почему-то в какую-то деревню неизвестно к кому, как говорила мамуля. «Неизвестно кем», как оказалось, была мамулина мать, моя бабушка, познакомиться с которой я трагически опоздала.