Марина Цветаева — Борис Бессарабов. Хроника 1921 года в документах. Дневники Ольги Бессарабовой. 1916—1925

Вчера несколько часов пробыла после библиотечного заседания у Оли Б<ессарабовой>. Какое-то странное, непонятное чудо для меня — встреча с этой девушкой, девочкой, не знаю, как назвать ее… с этой женской душой. С ней говорится так искренно, так просто, так правдиво, как давным-давно ни с кем не говорилось. Странно и хорошо… С третьей встречи в жизни оказалось, что можно говорить друг другу все. В этом есть какое-то внезапное счастье, озаряющее душу.

Мы говорили друг о друге и о Николае Григорьевиче… Как много открылось, и какой простор, светлый и трудный, и властный окружил душу.

Теперь я знаю вот что:

1) Николай Григорьевич не любит Нину.

2) Николай Григорьевич не знает женщину.

3) В нем инстинкт еще не проснулся окончательно, он его не понимает вполне, все его поступки в этой области бессознательны, он органически чист.

4) Ему трудно жить, потому что у него нет любимой женщины. Если он полюбит, он проснется к жизни. Но этого может и не случиться.

И я счастлива тем, что он не любит Нину, что о сценке с Ольгой Алексеевной он с задумчивым удивлением рассказал Оле, что он в действительности таков, каким я сейчас его и представляю, тем, что я могу, оказывается, смело и свободно подходить к нему, не боясь, что я беру что-то чужое…. У меня все умерло завистливое, ревнивое, что было в душе. Осталась какая-то большая радость. Оля, милая Оля, как я благодарна тебе. Странные вещи говорила она вчера, что я представляю собой духовную ценность, что во мне есть женское обаяние. Здесь, я думаю, она ошибается. Но в том, что она говорила о Николае Григорьевиче, о своей попытке оживить его — такая безусловная глубокая тайна. Вчера же вечером я зашла к Малахиевым, передать поручение от Оли, я была голодна, так как не обедала, мне предложили поесть, и я ела и разговаривала со всеми. И в этом факте, что я вошла в его дом и разделила с ним его ужин, для меня есть что-то символичное.