Воспоминания

Вскоре была и печальная дата – три года со дня смерти Володи Немухина. На кладбище было всего восемь человек, поминки не устраивались, весь этот вечер я вспоминал его, читал записи рассказов в моей книжке заметок. Иногда попадалось и что-то забытое, о событиях, которые кроме него и меня, кажется, никто и не знал. А сколько было. Володя был наблюдательным, прекрасным рассказчиком, с собственными речевыми оборотами, но никогда не злословил. Будучи человеком по натуре доброжелательным и крайне порядочным, хотя и принципиальным, он не любил кого-нибудь охаивать. То, что считал достойным, то мне и рассказывал. Без скабрезностей. О многом я упомянул. Надеюсь, это будет интересно и читателям и историкам искусства. В правдивости его рассказов я не сомневаюсь.

Было крайне обидно, когда выставки работ таких художников делались небрежно, абы как. Недобро вспоминая выставку Свешникова на Маяковке, Целкова у Семенихина, многие Зверева и Яковлева, недавнюю О. Рабина в бывшем павильоне «Культура – Узбекистан» на ВДНХ. Такой же оказалась и открытая на следующий день выставка работ Немухина в галерее «Романов» у Фомина. Показ четырех фильмов о Володе, фуршет с изобилием вина и красной икры не поправляли дела. Жалею, что мое выступление, говорят, яркое, вписывалось в скуку и ограниченность экспозиции.

В этот же вечер пришлось ехать в Боголюбовскую библиотеку, где открывалась выставка почти забытого зрителями Алеши Паустовского, сына писателя, богемного и несчастного, не дожившего до двадцати семи лет. Замечательно тепло рассказывала о нем бывшая его жена Маша Плавинская. Организатор выставки Люба Агафонова вывесила все, что смогла найти, может, и наиболее стоящее из наследия. Я писал, что не люблю такую живопись, не считаю ее явлением искусства, скорее, историческим казусом, явлением для исследования психоневрологов. Да, в ней отражена жизнь этого времени, «темная» ее сторона: мрачные задворки, распивочные, пьянки, ночлежки, бесприютность. Сюрреализм обыденности. Я сочувствую «героям» этой драмы, художникам, вторгшимся в этот запредельный мир. Но он не мой. Там нет ничего светлого, никакой надежды. Гибель Паустовского-младшего это подтверждает. Смерть от пьянства – белой горячки В. Смирнова (еще в шестидесятые), передоза – Пятницкого, наркоты – Паустовского, систематического пьянства – Зверева. Доколе?

Снять тяжесть от этих впечатлений помогло причастие и литургия в Образцовской церкви близ дачи. Было вербное воскресенье, черемуха первой выбросила клейкие листочки. Жег костер из прошлогодних листьев, как бы сжигая наваждение предыдущего дня. Позднее был уже на вечере памяти Славы Колейчука в ГСЦИ, годовщине со дня ухода. Не узнал ни жену, ни дочь – редко встречаемся. Выступлений было немало. Выступал извечный оппонент Колейчука Франциско Инфанте, не слишком доброжелательно, хотя, возможно, и объективно. После него я постарался смягчить впечатления, говорил о встречах со Славой в юности, о том, как он щедро делился своими новыми приемами коллажа, а мне удавалось их применить в «Мелодии», об участии его работ на выставках в «Новом Эрмитаже». Не забыл и про наш совместный дар Тверской галерее работы Льва Снегирева. Само событие, отмечаемое в ГСЦИ, было связано с выходом воспоминаний о Колейчуке. Авторов было много, большинство со Славой дружили, человеком он был мягким, неконфликтным, но абсолютно принципиальным в творчестве.