Воспоминания

В начале июня в Туле открывалась выставка работ Кацалапа, он просил присутствовать, к ней была и моя аннотация. Ехали вчетвером с Матвеевым и вдовой коллекционера Алика Русанова, одного из первых собирателей работ «шестидесятников». Все было бы ничего, дорога не утомительна, но спутница верещала всю дорогу. Открытие прошло не шумно, но многолюдно. Кроме слов о творчестве Кацалапа, я прочитал и свой стих, посвященный Пушкину – все-таки день рождения поэта. Выставочный зал был просторный, а вот чаепитие состоялось в закутке, тепло, но безалаберно. Поздно добрались в гостиницу. Обратная дорога заняла три с половиной часа, выехали рано, но в целом восемь часов пути, толком ничего не посмотрели. Единственно полезным было обсуждение возможности перевоза нашей выставки из Балаково (4-й этап) в Тулу. Небезынтересной была и встреча с директором музея М. Н. Кузиной, типичным «матерым» музейщиком и обаятельной женщиной.

Июнь был теплый, на даче часто гостил Костя с детьми, ездили купаться на Учу, Костя жарил шашлыки, дети резвились, собачки лаялись – «малая» Ялта не хотела уступать большой Фаби. Весело, дружно, сыто. Воронин звал на открытие в Туле выставки Смотрова. Вспомнил дорогу, отказался. В «шаляпинском» музее обещали помочь с проталкиванием «Музея символизма» – результата не последовало. В Гостином дворе открывались галереи, перебравшиеся из ЦДХ, – не тянуло. «Саратовского» Бурлюка удалось продать – чуть закрыл «дыры» бюджета. Денег категорически не хватало – договор с «Альфа-Капитал» внимательно не прочли, ежеквартальных выплат не поступало, возможность продажи работ из коллекции у меня вызывала невыносимое отвращение, пережито в прошлом.

«Олигархи» выманивали что-то исключительное, порой еле сдерживался, чтобы не выгнать взашей. Терпел, но не уступал. Публикации о нашей коллекции в «Форбс», «Коллекторе» давно уже не радовали.

Читая подаренную мне в Саратове книгу записок Боголюбова, с удивлением узнал, что, несмотря на близость с императорской семьей, он весьма критически, а часто и негативно относился к своим собратьям. Тщеславие, меркантильность, «ячество», ложная многозначительность были ему крайне несимпатичны в Антокольском, Верещагине, Башкирцевой, даже по Ге «прошелся». Что ж тут говорить о моем окружении.

Открытие выставки коллекций братьев Щукиных в ГМИИ им. Пушкина было одним из тех событий, которые долго обсуждались в художественной среде. Во дворе музея собралось свыше полутысячи «любителей», стояли тесно, открытия ждали час, речи Голодец и Лошак были невнятные, банальности сыпались на слушателей, к их недоумению. Развевающиеся на фронтоне псевдоклассического здания музея полотнища должны были символизировать дело, которым занимались Щукины, – тканое производство, но вызывало ассоциации со сборищами сектантов, что-то из времен «рейха». Так же был оформлен и Белый зал, где висела одиноко работа Матисса «Танец», но из-за темных полос тканей с оттенком крематория ассоциировалась с похоронами этой картины. Навязчиво и безвкусно. Публике открыли половину входной двери, толкотня, сутолока. В залах среди в основном античных копий (оригиналов в ГМИИ не много, он и задумывался как музей слепков) прятались работы импрессионистов, постимпрессионистов, фовистов, кубистов и прочей «нечисти» с точки зрения еще недавно царившего соцреализма. «Антики» явно стыдились их.