Революция от первого лица. Дневники сталинской эпохи [Revolution on My Mind. Writing a Diary Under Stalin]

Взгляд Потемкина на собственную жизнь был насквозь историчен, отражая понимание того, что законы истории определяют не только развитие революционного проекта, но и его личную биографию. В первой дневниковой записи за 1936 год он отмечал: «1936 год я встретил успехами в учебе и общественной работе. Наметил себе лозунг — больше жизни! Больше легкости в своей деятельности. Надо уметь брать радости жизни, воплощать их в себе и уметь создавать их в других». Если читать эти строки вне исторического контекста, то они могли бы свидетельствовать о странном противоречии между легкостью бытия, о которой мечтал Потемкин, и усилиями, необходимыми для того, чтобы добиться такой легкости. Но на самом деле «радости жизни» были идеологическими императивами, качествами, которые следовало воплотить в себе, чтобы соответствовать историческому развитию, а потому овладение ими и непринужденное обладание ими требовали немалого труда. Ознаменовавшие начало нового года, эти строки давали ощущение, что революционный проект преодолел в своем развитии еще один рубеж. Внутри идейного советского гражданина функционировал революционный календарь, упорядочивавший его личную жизнь и придававший ей биографическую форму.

Осознание Потемкиным синхронизированности собственной жизни с историческим временем заставляло его ощущать самопреобразование безотлагательным, не терпящим проволочек, а иногда и не вполне успешным делом (учитывая высокие образцы, с которыми он сравнивал собственное развитие). Требование истории к Потемкину — и вообще к советской молодежи — заключалось в том, чтобы ни больше ни меньше превзойти выдающихся деятелей культуры прошлого. В разговоре с другим студентом Потемкин не сумел четко обозначить свои жизненные цели. Его собеседник заметил: «Гете тоже не знал, кем он будет, но он думал, что он будет гением, и занимался философией, литературой, искусством и естественными науками. В результате чего оформился великий поэт с универсальной эрудицией». «Эта тождественность со мной, — писал Потемкин, — меня воодушевила». «Я не могу заниматься — меня увлекают чудесные картины моей фантазии». Он понимал, насколько не в его пользу работает сравнение с Гете, но был убежден, что для того, чтобы «не влачиться за историей, чтобы идти жизнерадостно, достойно времени и роли, нужно быть впереди передовиков прошлого. Нужно быть крупнее великих людей прошлого»[376].

Это утверждение Потемкина невольно перекликалось с завершающей частью книги «Литература и революции» Льва Троцкого, которая была написана в начале 1920-х годов и в которой Троцкий предсказывал, что в будущем социалистическом обществе «средний человеческий тип поднимется до уровня Аристотеля, Гете, Маркса. И над этим кряжем будут подниматься новые вершины». Троцкий имел в виду, что в конечном пункте исторического процесса рационализации, активно проводившейся коммунистическим режимом, человеческая психика будет настолько хорошо организована, что в ней высвободится неслыханная энергия. Троцкий относил свое предсказание к далекому будущему и высмеивал тех революционеров, которые мечтали о создании нового человека здесь и сейчас[377]. Но всего лишь через десятилетие этот сценарий был усвоен свердловским студентом-геологом, который, формируя сознание образцового нового человека, соотносил себя с величайшими творческими умами прошлого. Наступающая эпоха социализма, неоднократно отмечал Потемкин, постепенно создает людей прекрасных, как Венера Милосская, людей, личные и общественные отношения которых будут «ясны и прозрачны, как горный кристалл». В эпоху социализма чистота горного хрусталя и изящество античных богинь вытеснили идеал алмаза, символа твердого и мужественного пролетария[378].