Воспоминания

Вечером мы были на концерте в «Светлановском зале» Дома музыки и слушали «Реквием» с большим хором, тремя чтецами и огромным симфоническим оркестром. Композитор Карл Дженкинс ранее был джазовым исполнителем. В тот же день из Третьяковки украли с выставки среди бела дня работу Куинджи. На следующий день легко нашли – проказа дилетанта, но резонанс был немыслимый. Похититель получил впоследствии три года строгого режима, но тупость комментариев руководства Министерства культуры и генерального директора Третьяковки (о журналистах я и не говорю – полный идиотизм) как по поводу причин хищения и условий выноса из музея, так и по поводу «бесценности» не имела предела. Оказывается, картина не была застрахована на время экспозиции, только на привоз-отвоз в Русский музей (стоило бы «по полной» – копейки). Забавное совпадение, но на Ай-Петри, изображенной Куинджи на эскизе, мы были в конце августа этого же года. После события в ГТГ в правительстве и Минкульте начался «погром» реорганизаций музейной деятельности, осложнивших и до того непростую жизнь музейщиков, особенно в провинции. В ГТГ уволили «стрелочника» – смотрительницу.

В эти последние дни января я окончательно «разошелся» с аукционом «Макдугаллс». Жульническая организация. Аферы с переплатами, ложная информация о провенансах, несвоевременная выплата денег продавцам. Хватит.

При полном стечении зрителей прошел вечер в галерее Альперт с моим рассказом о коллекциях пятидесятых – шестидесятых годов, много было вопросов, легко расходились книги. Выставка посещалась, освещалась в прессе. Вскоре состоялось и мое большое интервью для «Нью-Йорк Таймс», беседа была у меня дома вечером с шести до девяти, говорилось о многом, начиная с первых лет собирательства, и прежде всего о работе в Фонде культуры и «Новом Эрмитаже». Корреспондент София была поражена обилием сделанного за эти пятьдесят лет. Несколько последующих дней старался справиться со стрессом, вдруг нахлынувшим. Бестолковость журналистов, бесцеремонность чего-то жаждущих от меня галерейщиков, назойливость коллег нередко пробивали мою налаженную защиту от них. «Самозванцы, невежи, стяжатели!» – хотелось вопить в полный голос. Лучшие годы жизни вынужден был вас терпеть, сколько потрачено времени впустую, не написано статей, стихов, книг. «Не садись за один стол с нечестивыми». Мизантропия – болезнь старости, но и ранее мне было легче в одиночестве.

Когда уж совсем «донимало», уезжал в Абрамцево, Коломенское, Кусково, Звенигород, Мураново, иногда с товарищами, реже сам. Абрамцевский кружок, семейство Мамонтовых, скамья Врубеля на бугре, его же керамика в гончарной мастерской. «Васнецовская» церковь, иконы, написанные В. Васнецовым, В. Поленовым, И. Репиным. С особой теплотой отношусь к работам Е. Д. Поленовой, сестры художника, ее трепетно сияющим акварелям и иллюстрациям. Редко попадаю в «основной» аксаковский дом, перестроенный Мамонтовым, но сохранившим все обаяние русской культуры «предсеребряного» века. Термин, правда, сомнительный. Почитайте-ка мемуары, книги Андрея Белого, рассказы Бунина, «чертовщину» Ремизова. Прихотливо, истерично, порой аморально. А вот ко времени Победоносцева с его «совиными крылами» Блок несправедлив.