Революция от первого лица. Дневники сталинской эпохи [Revolution on My Mind. Writing a Diary Under Stalin]

Музыка не раздражала и не смягчала организм, как в случае Ленина, а обогащала, усиливала и уравновешивала психофизический аппарат Потемкина. Прослушивание 6-й симфонии Чайковского по уличному громкоговорителю, писал Потемкин, «разжигало [в нем] неудержимый, стремительный порыв жажды разработать отделы [учебного курса]» и хорошо сдать предстоявший экзамен. На рабочем месте его «продуктивность… заметно повышалась, настроение было хорошее, казалось все возможным и ощущалась удовлетворенность. Иногда ощущалось утомление, боль головы, неясность, полудремотное состояние, и на нервной почве боязнь, нервная дрожь, неверие в свои силы. От переутомления». Последние строки этой записи свидетельствуют о состоянии истощения, неуверенности и депрессии, редко упоминаемом в дневнике, посвященном достижению постоянной экзальтированности, восторженности и обостренной политической сознательности. Но эти строки примечательны еще и потому, что показывают, что для их автора существовало лишь два принципиально противоположных способа существования — абсолютный подъем и абсолютная подавленность[360].

Мобилизующей силой обладала для Потемкина не только музыка. В кратких описаниях кинофильмов, которые он смотрел, лекций, которые слушал, и книг, которые читал, содержатся те же стандартные заявления, что и в его реакции на музыку Бетховена. С лекции о Гейне он уходил «объятый неудержимым… порывом требовать, взыскать с себя крупного масштаба деятельности равного великим людям прошлого». Кинофильм о Кирове вызвал у него «неудержимый стремительный порыв работать с кировской хозяйственной заботливостью, инициативностью и энергией». Заметки об этом кинофильме Потемкин прочел сестре, и она посоветовала направить их в редакцию «Уральского рабочего»[361]. Реакция сестры свидетельствует о том, что на нее произвело впечатление «правильное» понимание Потемкиным идейного смысла фильма. Все эти заметки Леонид писал отнюдь не с холодным расчетом. Он одинаково интенсивно переживал все сферы своего существования, в том числе личные отношения. В дневнике и письмах того периода Леонид ставил перед собой задачу выявить идейную сущность и стимулирующее воздействие на волю различных культурных форм. Идеологическое и психофизическое содержание этих культурных увлечений выходило далеко за рамки стремления казаться внешне культурным.