Право рождения (СИ)
- Автор: Gusarova, Оплачко Светлана Sиничка
- Язык: русский
- Жанр: Магический реализм
Электронная книга - «Право рождения (СИ)». Краткое содержание книги:
— Мама... Они погибли... Убили друг друга. — Он произнёс это несколько раз, чтобы самому поверить. — Зачем, зачем! П##дец, а как же я?! Пап... Ну почему?
«Если понадобится, я отдам жизнь, чтобы спасти их», — ответом прозвучал сильный и чистый голос в памяти.
— Он сделал это чтобы... А Борзой? Что мне делать? — Яхонтов намотал на себя спальники и закачался, зажмурил раскосые глаза. — Соберись, соберись! Пап, ну как же я? — Рыдания прорвались и разнесли волю в ошмётки. — Помогите... Почему его?
«Надо. Убрать. Трупы. — подсказало неусыпное яхонтовское благоразумие. — Пока тебя. По ним. Не нашли враги. Встань. И сними. Его».
Савве показалось неправильным и ужасным, что его Илья вот так раскачивается, бездушной игрушкой ветра на верёвке. Он этого не заслуживал. И его надо было снять. Хотя бы мёртвого.
— Почему я не проснулся? — шептался сам с собой Савва. — Даже ухом не повёл! Неужели, я совсем кончен? Неужели я безнадёжен, неужели Илья прав, и я будущий дед?
Снять труп Айвазова стало для Саввы испытанием и задачей номер один.
— Я должен пресечь это надругательство. — Он утёр бегущие слёзы и выпрямился, отбросив спальники. — Я должен. Я смогу.
Снова отправиться к краю. Скрутиться ветром, чуть не теряя потоки, поднять бездыханное, ещё не окоченевшее тело и занести его в пещеру. Обрезать верёвку ножом. Накрыть Илью спальником. Упасть рядом и выть, избивая камни, сгребая в горсти непромокаемую ткань. Успокоиться. Вернуться за Тимом со спальником на вытянутых руках. Там слишком много крови, и труп изломан больше, смотреть на это невозможно. Накрыть, завернуть, унести к Илье. Замереть, полностью отупев от горя в самом тёмном углу пещеры. Погрузиться в мысли и переживания за неимением идей. На еду и разжигание костра крепости духа уже не хватило.
Савва обжал голову руками и качался из стороны в сторону. Его не найдут. Или найдут? Какая разница.
— Я один. Шансов больше нет. Нет родных. Ничего, ничего.
Мать умрёт с мертвым ребёнком внутри, Бусинка не проснётся. Ваху продадут в добби, однажды доистязают и продадут. Савву казнят по решению Шабаша. Вот и весь сказ.
— П###ец, п###ец... — повторял бранное слово Яхонтов, как заговор, как опору для разума. Сознание плыло и плавилось, чужие чувства и вопоминания снова мучили его бедную голову яркими зарницами, и Савва вздрагивал от каждой пережитой.
...— Геночка, дружочек. — Вий Балясны вальяжно прошёлся до поставленного духами на колени стрибога. За окном столицы разливалась дивная весенняя ночь — чем не время для любви и возврата старых долгов? — Ну как тебе нижнее положение? По нраву?
— Ты пидорас паршивый, — не угрожающе, а как-то жалко оскалился Смарагдин. Понимал, ублюдок, куда попал прямиком из тёплой гостиничной койки, и что с ним сделать собираются. Для того Савва и шабаш закатил. Злат издох, и нахлобучить сына не мог.
— И тебе обязательно надо было об этом кричать, Ген, — Савва обошёл врага и вцепился с грубой лаской в его загривок. — О том, что я пидорас. Да? — Притянул на уровень со своим лицом, насладился выражением безотчётного ужаса и капельками пота, усеявшими бледную кожу колдуна. — Тебе, Севке. Зачем, Ген? Зачем ты Злату-то донёс? Тебе что было с моих пристрастий? Жили с Гаврилой, никого не трогали. Зачем надо было вредить?
— Ха, ну ясно, о чём ты, — несмотря на боязнь, Смарагдин паскудно улыбнулся. — Мне жалко Гаврилу, но, Малюта, между нами, это ты его в могилу свёл, не я.
— Да что ты, — ответная очаровательная улыбка, удар синим перстнем наотмашь прямиком в харю. Гена отлетает башкой в стену петровского особняка, даже чучельный козёл со стены падает на него.
— Ты что себе позволяешь!!! — вопит, зажимая кровящий рот. — Думаешь, стал Вием после папкиных похорон, так всё дозволено?!
— Ничего я не думаю, Ген. Как и вы с Севой не думали, что делаете. Как и отец не думал, с кем на сделку идёт. Расчётливости в вас нет, Ген. И в том, чью жизнь портить можно, а чью — не рекомендуется. Уму разуму тебя надо поучить, да так, чтобы ты потом навсегда заткнул свою пасть поганую. Чем мы и займёмся.
— Что-о-о??? — взвился Смарагдин, только духи его прижали к полу.
— Христозлат, — велел Савва закабалённому Каброном духу, приспуская домашние штаны. — Поверни-ка избёнку ко мне задом, к лесу передом.
— Малюта!!! Тебе этого не простят! Шабаш не простит! Малюта!!! — в визгах Гены слышалась больше мольба, нежели угроза.
— А они узнают? Ты им расскажешь в подробностях? Так запоминай всё. И попробуй получить удовольствие. Почувствуй себя пидорасом, вдруг оценишь.
Савва рвёт с жопы Смарагдина брюки, духи держат его руки, не давая дёргаться, Гена хрипит от проникновения в него Яхонтова, зажимается, как может. Но Савве похер. Хоть обдери или сломай он член — всё одно, своё удовольствие получит. Нет, не так. Удовлетворение. Вместо Гора, вместо самого чистого солнца, хоть это. Удовлетворение беснующейся бездны.
С Севой он так не поступит. Сева просто болтун и дурень. Но и его проучить придётся, иначе душевную рану не зарастить. И потому в августе, на пошновском ВКИ, Тиронова ждёт большой сюрприз. А на то, что развеивание спортсмена это прямой путь к пожизненной дисквалификации Савве тоже похер. Яхонтову похер на всё и всех с тех пор, как его нежное, ласковое солнце перестало светить, и мир вокруг погрузился в бездну.
====== 80. Вспомнить имя ======
«Хреново».
Мысли текли чистым, несдерживаемым потоком, сознание было чётким, куда чётче и яснее, чем при жизни, и голова больше не болела. Но вот состояние — муторность, мандраж, жажда — чего, непонятно, терзали бедную душу. Илья лежал ничком на безлюдной, холодной пустоши, стонал и пытался вспомнить, кто он, и как здесь оказался. Это всё бы и ничего, но смутная тревога, о ком, он тоже не мог сообразить, изводила его, а ещё проклятое пение. Полноголосное, доносящееся, кажется, отовсюду девичье пение, причём, попадание в ноты не ахти какое.
«Истошная тварь. Если уж берёшься петь, то пой чисто», — кривясь, подумал Илья. Постарался подняться — кисти утонули в пыли. Что-то подсказывало: то пыль времён.
«Кто же я? Кто?»
Пейзаж вокруг напоминал ядерную пустыню после бомбёжки. Ни гор, ни деревьев, ни вездесущих скальных галок, только бескрайние пылевые дюны, освещенные голубоватым мерцанием посмертья. Илья помнил всё, кроме себя и тех, кто был с ним. Он поднялся и побрёл прочь. Не то, чтобы ему хотелось двигаться, скорее, он маялся, пытаясь спасти разум, скрыться от пагубного и непрерывного пения. Дышать тоже нужды не было, и, несмотря на холод, Илья не мёрз. Пыль разлеталась из-под ботинок лёгкими облачками, верёвка, тянувшаяся за понурой белой фигурой, чертила по дюне полосу.
«Что я здесь делаю? Мне нужно найти кого-то... Кого?»
Все попытки углубиться в память пресекались назойливым и всепоглощающим зовом. Илья заскрипел зубами, обратил лик кверху, где обычно располагалось небо, и увидел сплошную темень, чернь, лишённую звёзд и надежды.
Бездну. Перманентный вакуум.
Илья не удивился такому открытию. Он осознавал, что умер и не роптал на судьбу. Только вот душа ныла по ком-то, неисполненная задача мешала упокоиться. Бродя так некоторое время, Илья упал на задницу в ту же пыль и, закрыв глаза руками, замер.
«Как же меня зовут? Я связан с птицей, точно, точно. Но какой? Не помню. И снег. Почему мысли про снег? Снег и птица».
Неожиданно он почувствовал на своём плече маленькую руку. Поднял воспалённый взор — перед ним стояла девочка, белая, как снег, с узкими зоркими глазами. В неявном сумраке посмертья их цвет казался розовым, а при повторном взгляде — нежно-голубым. Альбинос! Наряд у девочки был северный, погребальный эрский — Илья определил это машинально. Расшитая рубаха с меховой оторочкой была надорвана в подоле, грудь пересекали линии охристой краски, разорванные нити бус на шее болтались хвостиками. Но притом девочка жила, Илья не сомневался. Она насмешливо улыбалась пухлыми губками, склонив голову набок, и, Илья тоже сразу смекнул, присматривалась к нему. В руках она баюкала тряпичную вышитую куклу, показавшуюся Илье знакомой. Он напрягся. Девочка, увидев его старания, засмеялась, пихнула куклу ему в руки. И Илья прозрел.