Право рождения (СИ)

— Что мне делать, что...

Савва замерз и жутко проголодался, но едва замечал это. Он не хотел, но всё время возвращался мыслями и взглядом к замершим на каменном полу пещеры телам, которые менее суток назад были Тимом... И отцом.

— Я всегда буду считать тебя отцом, — твердил Савва мёртвому Илье. — И неважно, что ты не хотел им быть. Я тебя никогда не забуду. Сколько бы мне ни отмерено. Небо, пожалуйста. Я хочу всё вернуть, — Савва опять заплакал. — Пусть будут придурками, вылюдками, пусть поступают со мной, как мрази. Только бы жили.

Финики кончились. Кости Савва повыбрасывал. Кроме одной, за которую ежеминутно и хватался, проверяя свой сохранившийся козырь, способный разрешить если не всё, то многое. Савва остался один и должен был найти выход. Должен был спасти семью. Но Савва не мог собраться.

— Страшно мне, страшно... Хочу домой. Пожалуйста, пусть я проснусь дома, и всё это кончится. Пожалуйста, Чернобог, пусть они оживут! — Савва вытащил из кармана лоскуток и наставил на трупы. Ноль эффекта. — Да как это работает! Дед, как, бл#, это работает?! Я не хочу быть чернобогом, пусть вернёт мне родных! Ау! — Истошно заблажил Савва, сосредотачивая силу в косточке. — Не знаю... Мутабор! Оживи!

Трупы лежали бездыханные. Савва разрыдался.

— Да что ж такое! Зачем ты нужна? Зачем я только тебя добыл! Мутабор, сука!

Конечно, это не сработало.

«Мёртвое живому не подмога», — говорил Дорохов, и в этом заключалась правда некромантов. Есть в жизни вещи непоправимые.

«Я должен был меньше их огорчать, — терзал себя Савва. — Меньше изводить мать, надсмехаться над Ильёй, братом... А Бусинка...»

Мысль о том, что говорливая и озорная сестрёнка умрёт, скованная вечным сном, прибила больше всего прочего.

«Её я никогда не обижал, — плакал Савва, зарывшись лицом в спальник, — в отличие от всех, её было не за что. Как и маленькую — не за что».

Шорох ботинок о камни отвлёк его от горевания. Савва враз успокоился, округлил мокрые глаза на трупы. Илья садился. Тим — поджимал ноги, и вскоре издал посмертное сипение — выходил газ из лёгких. То, о чём просил у Чернобога Яхонтов, исполнялось у него на виду, но радости при этом не было ни малейшей. Айвазов с петлей на шее и скошенными на Савву пустыми глазами выглядел страшно. Тим криво поднялся, и Савве сразу стало заметно, что Борзой при падении в ущелье сломал себе шею. Из бледного рта и глазниц у него стекала тёмная сукровица. Рука в серой перчатке судорожным движением потянулась за лётным ошейником, лежавшим рядом. Начала обшаривать камни.

Савва обрёл абсолютную уверенность, что чернобоги не ожили. А значит, их мёртвые тела захватили некроманты, и нужно рвать когти, причём, немедленно.

— Мою мать.

Яхонтов ползком, пока Борзой не отыскал ошейник, добрался до обрыва и, скрутившись смерчем, махнул в бегство. Следом за ним из пещеры вылетел другой ветрогон, мёртвый, а на нём восседал Илья с верёвкой, развевающейся шлейфом.

— Мама! — Савве совершенно, ну просто ни под каким соусом не хотелось, чтобы его изловили родные зомби. Изловили — полбеды, но ощутить на плечах руки, холодные руки мертвецов, бывшие тёплыми ладонями близких — это было слишком даже для яхонтовской выдержки. Берзарин убыстрился и сократил разрыв. Голодный и измученный Савва понял, что его дело плохо.

— Отвяжись, бл#!

Он совершил мощный рывок-зигзаг, оттолкнувшись от скалы, и сдул преследователей подальше, но тела чернобогов принадлежали чернобогам, и попытка Саввы ничем им не навредила. У Яхонтова зарябило в глазах от усилия, но он собрал волю в кулак и с яростным воплем продолжил гонку.

— Мать мою, отстань! Сгинь!

Умопомрачительная панорама снежных гор двоилась перед взором, потоки тряслись и распадались, Савва понимал, что против мертвецов он не выстоит, но сбежать было необходимо — ведь он остался один из семьи. Ему нужно было спасти себя. Тим с Ильёй подобрались вплотную — зеленоватое лицо Айвазова ничего не выражало — ни ярости, ни азарта — бездушный, остывший, он был верной куклой в чужих руках.