Право рождения (СИ)

Илья молча жёг топливо для костра и грел еду. Тим обещал вернуться с новостями ближе к ночи — нацепил ошейник и усвистел ветром. Даром, что Берзарин. Савва изредка поглядывал на понурую фигуру в отсветах огня. Илья устремил тяжёлый, немигающий взгляд на алые полешки и казался грозным истуканом. В его фигуре не читалось ни единого движения, будто он сам был связан или околдован. Поленья догорали, и Савва бы уже давно подбросил одно или два, но Илья, казалось, полностью отрешился от задачи. Думал, наверное. О ком? Разумеется, о Савве, и делал вид, что того рядом не существует.

«Ну да, ну да, теперь меня точно можно ненавидеть. Разрешение получено, — иронизировал про себя Савва. — Самый плохой мальчик на свете повязан, зло побито, справедливость восстановлена».

На фоне произошедшего это звучало нелепостью. Но Савва был уверен, так чернобоги и считали. Нужно же сделать кого-нибудь козлом отпущения, чтобы умалить собственную несостоятельность! И лучше, если это будет парень с заведомо плохой репутацией плюс мегадевайсом для порабощения мира в кармане. Косточку, к слову, так и не отобрали. Илья не дал.

— Пап?

Новая попытка заговорить, и в ответ безмолвие. Савва чувствовал себя призраком без плоти и голоса. Илья лишь чуть сильнее сдвинул брови и продолжал пялиться на угли.

— Пап, ты не можешь игнорировать меня. Я голоден, — решился на признание Савва. Ноль реакции. — Ты сам сказал, выбор за мной. Я его сделал, что тут преступного? Я не имел права воспользоваться своим договором?

Илья поёжился и только.

— Пап, да брось. Ты же не знаешь, какие цели я преследовал. Хочешь, скажу? Пап?

Савва понимал, что находится в крайне невыгодном положении, но и оправдываться посчитал ниже своего достоинства. Илья не удосужил его ответом, Илья объявил ему бойкот. Тому, кто всего пару дней назад нашёл его полуживым, добровольно вымарался в крови, отогрел, отпоил коньяком и супом, излил душу! Да, Савва поступил непорядочно. Но разве Илья — порядочно?

— Да как хочешь. — Яхонтов и сам начал злиться. — Я не обязан притворяться хорошим. Я не обязан стараться быть хорошим! Зачем? Бабогуровы же предали Владика? — Он ткнул в больное и не прогадал. Илья сверкнул глазами, хоть и не в его сторону. — Они его предали, бросили, отдали деду на растерзание! И меня отдашь Шабашу? Отдавай! Мне всё равно! — Савва дал волю чувствам. — Не надо мне пожалеек! Я чудовище? Окей, пусть буду чудовищем! Я не обязан никому ничего доказывать, что я хороший, нужный! Тебе, матери, Борзому! Но вот что, знаешь! Я не Малюта! — Илья наконец-то широко распахнутыми глазами устремился на него. Савва дёрнулся в путах. — Я не дед! Пап, я не дед, бл#, и не Влад, я — это я! Свой собственный Савва, со своим умом и духом! Пора бы это уяснить и прекратить во мне видеть призраков! Да, я чудовище, окей, но я своё собственное чудовище и ничьё больше! — Он срывал голос, а Айвазов всё слушал, и бледнел с каждым его выкриком. — Вы от меня устали, знаете, это я от вас устал! От ваших напрягов по каждому моему пуку! И от того, как вы трясетесь, что я вырасту Малютой! Теперь видишь, как хорошо — не вырасту, пап! Можно расслабить очко! Передай это матери, когда Борзой получит разрешение на снос моей башки! Я никогда не стану никому из вас родным, как дядька не смог! И мне похер! Да, реально, похер! Я смотрю на Ваху, у него от жизни глаза горят, он от Редж горит, от готовки, от бренчания на гитаре! Стормит и сияет! Мне этого не понять! Меня ни от чего не прёт! Я и сторминг-то ненавижу, я ради матери им занимаюсь, и потому что дед с дядькой были крутые стормеры! Но он мне нахрен не нужен! Я не знаю от чего меня могло бы переть! Я не понимаю себя, я как будто в бутылке последние годы, как будто в... перманентном вакууме, пап! Что ты смотришь? Эта бездна надо мной — ты не знаешь, что это, и в этом твоё счастье! Я никому её не пожелал бы, и никому не отдал бы, потому что она тоже — моя!

Савва выпалил это и отвернул голову в стену — единственное, что он мог сделать, чтобы отгородиться от Ильи. В его ушах ядом брошенных обвинений гудела кровь, а резкие слова эхом дрожали под сводом пещеры, даже спустя минуты после того, как он утих. Слёзы душили горло позорной петлёй, и Савва старался изо всех сил, чтобы не заплакать, как маленький. Оборачиваться было выше гордости, а Илья молчал.

«Ему насрать, я был прав — насрать, — успокаивал себя Савва. — У него другие заботы, куда важнее. Я веду себя, как мразь, но быть хорошим не получается. Пусть ненавидит, что ж, его право».

Тут его ткнули в плечо, и он, обернувшись, увидел перед собой миску фиников. Илья достал их из рюкзака Саввы и теперь протягивал ему со взглядом, полным боли, горечи и сожаления. Савва шмыгнул носом и принял еду из его коротких, крепких пальцев. Илья больше ничего не сказал, поднялся и оставил Савву подкрепляться одного в пещере.

...Тимур Борзой нашёл место, пообщался с Мразем, обо всём ему рассказав. Матеуш был шокирован проделками Саввы, но притом сказал, что для вынесения смертного приговора оснований пока не находит. Мальчика можно было взять на учёт и приставить к нему куратора из сторонних надёжных колдунов. Родители явно не справлялись. Тим, остыв и выслушав хорза, с ним согласился. Поддержки решил не просить — лагартос были опасны для любого. Но над тем, как их поймать, Борзой уже мозги сломал. Он летел назад к Илье и не мог остановить верчение мыслей. Снова засечь? Попытаться ещё раз? Можно бы, но мёртвые лагартос с того боя исчезли. Видимо, живые сумели выловить и закабалить своих приятелей, чтобы лишить чернобогов помощи. Сровнять гору с землёй? Подии появятся в другом месте, для них это не проблема. На том же Попо. И всё начнется по новой.