Князь Меттерних. Человек и политик

Вскоре после почти всеобщих восторгов в адрес Александра I в связи с победой над Наполеоном российскому императору пришлось пережить тяжкое разочарование, когда бывшие союзники объединились с Францией против него в тройственный союз. И как только Венский конгресс подвел материальные итоги наполеоновских войн, Александр I решил закрепить их на более высоком, духовном уровне.

Дело в том, что с падением наполеоновской империи в Европе появилось ощущение пустоты. Распались прежние навязанные силой оружия узы, но сохранялась определенная тяга к некоей европейской общности. Поэтому Венский конгресс не мог ограничиться подведением черты под бурной эпохой войн. Требовалось найти какие-то новые формы реализации европейской идеи.

Как бы ни относились противники к поверженному императору французов, все же именно он представал в качестве критерия человеческого величия. Победителю Наполеона Александру I хотелось теперь стать своего рода «Наполеоном мира», но построить европейское содружество не силой оружия, а убеждением. Чтобы подчеркнуть бескорыстие России, он даже запустил пробный шар — идею конференции по разоружению.

Однако на роль «Наполеона мира» претендовал и Клеменс. Ведь он считал себя не только победителем Бонапарта, но и человеком, глубже всех постигнувшим его. Общаясь с Наполеоном, Меттерних, при всей его самоуверенности, не мог не ощущать дистанции между гением и собой. Теперь же, когда Бонапарт повержен, австрийский канцлер на всех прочих взирает с чувством собственного превосходства. «Нет более в этом мире единственного гиганта, порожденного XVIII веком; все, кто суетится сегодня, выглядят жалко. Очень трудно играть хорошо, имея дело с посредственными актерами»[446], — пишет он своей новой пассии Д. Ливен.

Такая самооценка отразилась и на его манере поведения. Не теряя былого изящества, он обретает величественность в осанке, походке, жестах. «Новый» Меттерних предстает и на портрете, написанном в 1819 г. знаменитым Лоуренсом, чья кисть запечатлела почти всю европейскую знать того времени. Клеменс — уже не тот романтичный молодой человек с рассеянным взглядом и легкой блуждающей улыбкой, каким изобразил его более десятка лет назад Жерар. Теперь на нас смотрит исполненный величия государственный муж со всеми атрибутами своей огромной власти. На его лице чувство снисходительно-благожелательного превосходства. В его улыбке кое-кто находит нечто мефистофелевское, но скорее она придает ему сходство с его славным сказочным земляком Рейнеке-лисом.