Электронная книга - «Конец партии: Воспламенение (СИ)». Краткое содержание книги:
Люсиль проводила меня в кабинет Камиля и ушла, напоследок взяв с меня честное слово остаться на чай. Думая о том, что такое безумное чаепитие, какое мне предстоит, надо будет еще поискать, я опустилась на стул перед Камилем и положила на стол газету.
- А, - он, довольный собой, заулыбался. - Уже прочитала? И как?
- Живенько, - по-моему, одним этим словом можно было описать “Кордельера”. - Остроумно. Акутально.
- Спасибо, я старался, - весело отозвался Демулен и начал раскачиваться на стуле. - И ты пришла, чтобы меня похвалить?
Один был минус в произошедшем в Арси, если не брать в расчет Люсиль - теперь в каждом слове или жесте Демулена, обращенном в мою сторону, мне чудилось двойное дно. Но я отогнала от себя все возможные неприличные ответы на его вопрос и ответила то, что было ближе всего к правде:
- Не только. Еще спросить кое-что.
- Я весь внимание, - он раскачивался на стуле все сильнее, и я начала всерьез опасаться, что он сейчас упадет.
- Интересное предложение, которое ты хотел мне сделать, - я очень, очень старалась говорить ровно и смотреть прямо в его искрящиеся глаза, - оно было как-то с этим связано?
Демулен тоже глядел на меня безотрывно.
- Конечно.
- Хочешь предложить мне местечко? - засмеялась я. Камиль развел руками:
- Почему бы нет? Я видел, как ты пишешь. Весьма неплохо. А главное - берет за душу.
Предложение действительно было исключительно заманчивое: одного взгляда на то, какое впечатление произвел “Старый кордельер” на Париж, хватило мне, чтобы понять, что это издание пойдет в гору. Но что-то неуловимо удерживало меня от того, чтобы сразу же сказать “да”. Почти той же породы дурное предчувствие, преследовавшее меня при разговоре с Эбером. Хотя меньше всего про Демулена можно было бы сказать, что он мне неприятен или я его боюсь. И все же что-то во мне удерживало меня от того, чтобы идти работать под его начало.
- Знаешь, - наконец сказала я, - мне надо немного подумать.
- Думай, пожалуйста, - Камиль совсем не подал виду, что я могла его обидеть. - Мой адрес ты знаешь, надумаешь - приходи.
Ему мне тоже пришлось дать обещание, что я не буду тянуть и разу же приду, если все-таки решусь работать в новой газете, а потом мы отправились пить чай. Радушие по-прежнему исходило от Люсиль волнами, и чем больше проходило времени, тем более неловко я себя чувствовала в ее присутствии, и поэтому от последовавшего приглашения остаться и на ужин решительно отказалась.
- Нет, извини, в другой раз, - виновато сказала я, увидев, как Люсиль надулась. - Нет, правда, я обещала сегодня быть дома…
- Ну, посиди еще хотя бы полчаса, - попросила подруга. - Мы давно с тобой не разговаривали…
- Ладно, - сдалась я, - только который час?
Люсиль обернулась на часы, но те в последнее время совсем сошли с ума: минутная стрелка шла в одну сторону, секундная в другую, часовая вовсе стояла на месте, и узнать по ним время было задачей невыполнимой.
- Давно пора выбросить эту рухлядь, им лет сто, не меньше, - Камиль, поглядев на циферблат, только рукой махнул, и извлек из кармана свои собственные часы на цепочке, откинул блестящую крышку. - Половина пятого.
- Ладно, полчаса можно, - согласилась я и хотела вернуться к прерванному разговору, но тут внимание мое привлекла резьба на крышке Камилевых часов, выполненная в виде треугольника. Где-то я уже видела точь-в-точь похожие часы, но не смогла вспомнить, где, даже когда до предела напрягла свою память. Заметив, что я смотрю на них, Камиль с улыбкой поинтересовался:
- Что-то не так?
- Нет, просто… часы симпатичные такие, - неловко сказала я, почему-то чувствуя, что оправдываюсь. - Где купил?
- Это подарок, - пояснил Камиль, бережно убирая часы обратно в карман, - от друзей.
- Понятно, - пробормотала я. Больше мы тему его часов не затрагивали, но меня не оставляло ощущение, что я не могу вспомнить что-то очень важное.
Декабрь подкатился к концу, близился Новый Год, но праздничного настроения ни у кого не было и в помине. В клубах кипели дебаты: у якобинцев Робеспьер до того неустанно громил Эбера, что в итоге посадил голос и был вынужден прерваться на несколько дней. Буквально пылая от раздражения на самого себя, он педантично пил прописанные врачами отвары, но в последних числах декабря голос окончательно отказался повиноваться ему. Все, на что был способен Робеспьер - лишь невнятный хрип, и объясняться с обитателями дома Максимилиану приходилось преимущественно знаками.
- Ты обязательно поправишься, - пропела как-то раз Нора, принося устроившемуся у камина больному очередное не слишком-то ароматное лечебное варево. - Только, пожалуйста, будь все время в тепле.
Он ответил ей кивком, обозначающим “спасибо” и с невинным видом уставился в томик какого-то философа у себя в руке. Нора, памятущая о настоятельной просьбе врача держать пациента подальше от напрягающих его дел, посмотрела на книгу подозрительно, но ничего крамольного в ней не нашла и, забрав пустой поднос, удалилась. Робеспьер поглядел ей вслед, а затем, удостоверившись, что из кухни его не видно, медленно вытянул из корешка сложенный мелко исписанный лист - чей-то доклад об обстановке в правительстве или в клубе, за это я готова была поспорить на что угодно. Я, тоже занятая чтением, не стала ничего говорить. Некоторым людям просто бесполезно что-то объяснять.
С улицы донесся быстрый, почти барабанный стук в калитку.
- Кто-то пришел! - крикнула хлопочущая на кухне Нора. - Натали, откроешь?
- Сейчас!
С неохотой отложив книгу и размышляя, кого могло принести в такой холод - несмотря на то, что зима здесь была теплее привычной мне, последнее время дул ужасный промозглый ветер, вдобавок навалило столько снега, что его приходилось разгребать лопатами, - я набросила на плечи накидку, выползла в заснеженный дворик и, попав ключом в замочную скважину с третьего раза, открыла дверь.
- Бонбон!!!
Огюстен, румяный от мороза, присыпанный снегом, но совершенно счастливый, шагнул ко мне и легко подхватил на руки. Я звонко взвизгнула, когда он закружил меня в воздухе, но совсем не от страха, а от накатившей на меня радости. Только сейчас я поняла, что все время, пока Огюстен пропадал на фронте, беспокоилась за него, просто тревога эта всегда зудела где-то на краю сознания, а сейчас она исчезла без следа, Бонбон стоял передо мной, живой и невредимый, и я ощутила, как с плеч у меня сваливается огромный груз.
- Слава богу, - пробормотала я, целуя его в обе щеки, - ты вернулся, ты жив…
- …и очень скучал, - закончил он, прижимая меня к себе.
И тут от калитки зазвучал еще один голос, отчего у меня внутри все, придавленное затопившим меня теплом, встрепенулось и вновь воспарило куда-то ввысь:
- Даже не знаю, спросить или не спросить… я вам не мешаю?
- Антуан! - завопила я не своим голосом, вырвалась из рук Бонбона и повисла у второго вернувшегося комиссара на шее. - И ты тоже…
- Да, те же и Сен-Жюст, - со смехом пояснил он. - Да ты совсем не изменилась, маленькая полячка, разве что похудела… не кормят вас тут совсем, что ли? А, ладно, сейчас все узнаю…
Все трое, ибо с ними затесался еще и скромно мнущийся за спинами приятелей Леа, зашли в дом, и нет нужды подробно описывать, что было дальше: радостные вопли, объятия, рукопожатия, хлопанья по плечу… Робеспьер, правда, от попыток обнять его ускользнул, объяснив это тем, что он может кого-нибудь заразить, и я даже сделала вид, что поверила в его объяснение. Потом Нора, получив недвусмысленное указание мадам Дюпле, побежала в кладовку доставать “нечто для особых случаев”, как таинственно пояснила мне счастливая, зацелованная мужем Бабет, и все расселись за столом.
- Сначала дайте мне промочить горло, - потребовал Сен-Жюст, - а потом я вам расскажу про битву при Ландау, и я вам клянусь, это будет нечто… слабонервных, если что, попрошу сразу выйти!
Робеспьер выразительно скрипнул стулом.
- Ну, я не про тебя, - поспешно добавил Антуан, - но вообще рассказ будет не для впечатлительных барышень.