Электронная книга - «Конец партии: Воспламенение (СИ)». Краткое содержание книги:
- Ты уж сгладь, пожалуйста, - со смехом попросила Нора, - мы тут все впечатлительные.
Виктуар фыркнула, но этого будто никто не заметил. Только я обратила внимание, как Бабет, нахмурившись, ущипнула младшую сестру за ногу. Та даже не дернулась и продолжила оглядывать нежданых гостей.
- Это еще что, - отозвался Огюстен, - вот я поем и расскажу, как мы Тулон брали, вот это…
- Тулон? - переспросила я. - Ты брал Тулон?
- Ну, не прямо я, - он немного смутился, - но там тоже есть, что рассказать, это я гарантирую.
Я хотела подробнее расспросить его тут же: видел ли он Наполеона, спрашивал ли тот обо мне что-нибудь, как прошло их знакомство и не подрались ли они при встрече, - но тут же решила, что Бонбон и сам скоро все расскажет, тем более, что мадам Дюпле призвала всех к порядку:
- По очереди! Все всё расскажут по очереди!
Ее авторитет был непререкаем, ни один из присутствующих не мог похвастаться таким авторитетом в Конвенте, какой она имела в этом доме. Поэтому готовые заспорить Бонбон и Антуан сразу примолкли и начали смиренно ждать, когда на столе появятся хотя бы закуски. А что до меня, то я сидела, смотрела на вернувшихся друзей и ощущала, как по моему лицу бродит идиотская, но абсолютно счастливая улыбка. Пусть про Новый Год все и думать забыли, но в этот зимний вечер к нам все-таки заглянул праздник.
========== Глава 20. Снежный ком ==========
Сколько бы мне ни хотелось думать, что наступивший год принесет перемены к лучшему, первые же январские дни рассыпали в прах все мои надежды. Несмотря на накрывший Париж зверский холод, обстановка накалялась все больше и больше, и я чувствовала, что всего одной искры хватит, чтобы спровоцировать оглушительный взрыв. В кострище, которое совсем скоро должно было обуять пламя, щедро подкидывали дров с обеих противоборствующих сторон: “Старый кордельер”, с каждым номером все более язвительный и непримиримый, продавался на каждом углу и ходил по рукам, и в то же время на стенах домов все чаще появлялись листовки с призывами к новому восстанию против Конвента. Авторы громких заявлений о приближении нового 31 мая, конечно же, не подписывались, но в каждой строчке неумолимо ощущалась знакомая рука “папаши Дюшена”. Город бурлил и гудел, а я чувствовала себя несправедливо выброшенной на обочину - в клуб кордельеров, где заправлял Эбер, дорога мне была закрыта, к якобинцем же меня без членского билета не пускали, и все, что мне оставалось - мерзнуть у входа под суровыми взглядами стороживших двери мужчин и пытаться уловить хоть слово из того, что происходило внутри. Один раз заседание было особенно бурным, в клубе вопили так, что мне показалось, что там кого-то убивают, но мне не удалось понять, о чем говорят, пока из дверей не вылетел, как ошпаренный, взмыленный и растрепанный Фабр. Он явно был не в настроении разговаривать, но мое беспокойство оказалось сильнее чувства такта. Я схватила его за рукав.
- Эй, что там случилось?
- Что за… - он явно не узнал меня с первого взгляда: хоть мы и часто пересекались на посиделках у Дантона, но редко могли перемолвиться хоть словом, вдобавок из-за разыгравшейся метели я была замотана в шарф по самую переносицу. - А, это ты. Ты ничего не слышала?
- Меня не пустили, - я стянула шарф с лица, чтобы было удобнее говорить; щеки и губы сразу уколол мороз. - Что там происходит?
- Цирк, - почти выплюнул Фабр, косясь на закрывшиеся двери с неприязнью. - Сначала все налетели на Демулена по поводу его газеты. Обвинили его черт знает в чем… чуть не выгнали взашей.
У меня внутри все нехорошо сжалось. Не надо было долго думать, чтобы понять, чем для Камиля могло обернуться исключение из клуба. Но одно из произнесенных Фабром слов меня обнадежило:
- “Чуть”?
- Ну да. Я думал, его на части разорвут, и тут на трибуну вылезает Робеспьер…
На секунду мне стало почти дурно. Не один раз я убеждала себя, что Максимилиан не будет обвинять человека, которого называл своим лучшим другом, но моя вера в это таяла с каждым днем. Нападать на Камиля, когда он призывает к милосердию и человечности, было чудовищно, ужасно, в конце концов, лишено здравого смысла, но чем больше проходило времени, тем отчетливее я понимала, что все происходящие и есть ни что иное, как безжалостное уничтожение того, что раньше казалось естественным и правильным. Мир дрожал, готовясь опрокинуться с ног на голову; “Старый кордельер” пытался из последних сил его удержать, “Папаша Дюшен” - напротив, прикладывал все усилия, чтобы расшатать его еще больше. Я понятия не имела, на чью сторону склонится Робеспьер, но… не мог же он, вслед за Эбером, тоже сойти с ума?
- И что он сказал? - хрипло спросила я. Фабр поморщился, будто я предложила ему подержать в руках змею.
- Ничего хорошего. Обвинил сразу всех.
- Что?.. - я решила, что неправильно поняла его. - Это как?
- Он обожает слово “клика”, затыкает им буквально все дыры, - бросил Фабр презрительно. - И недвусмысленно намекнул, что и наша, ха, клика, и клика Эбера - все мы куплены Питтом и стремимся развалить республику.
Я стояла молча, не зная, что и ответить.
- Впрочем, Демулена оставили в покое, - со снисхождением проговорил мой собеседник. - Думаю, он скоро выйдет. А вот мне там явно уже не рады.
- Почему? - спросила я, но Фабр оставил мой вопрос без ответа и удалился, на ходу запахиваясь в плащ. Я несколько секунд смотрела ему вслед, слушая звенящую тишину, вытеснившую из моей головы все мысли, а потом натянула обратно на лицо шарф и, внимательно глядя себе под ноги, принялась спускаться по обледеневшим ступеням каменного крыльца.
Это был последний раз, когда я видела Фабра д’Аглантина. Спустя неделю я узнала, что он арестован.
Все, что я хотела - найти место, где я смогу почувствовать себя в безопасности, вытравить из своего сознания въевшийся туда страх и хотя бы на секунду передохнуть. Почти с нежностью я вспоминала загородное поместье Дантона, где царило сонное спокойствие - сейчас я дорого бы отдала, чтобы вернуться туда, запереться на все замки и не слышать, не видеть того, что постепенно, как туго скрученная и отпущенная спираль, разворачивалось в Париже, равнодушно загребая в свой водоворот все больше и больше народу. Даже Клод, прилежно продолжавший свои сражения с теоремами и задачами, однажды спросил у меня, что я думаю о восстании.
- Каком еще восстании? - спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. Вместо ответа Клод протянул мне немного смятую, всю в пятнах, но еще читаемую эберовскую листовку.
- Прекрати засорять себе мозги, - разозлилась я, комкая бумажку в руке. - Не будет никакого восстания.
- А в нашей секции другое говорят, - равнодушно сказал мальчик и со вздохом вернулся к равнобедренным треугольникам. Я сунула листовку в карман и, ощущая, как она почти оттягивает его подобно увесистому камню, еле досидела положенное время урока до конца, чтобы после, даже не забежав домой на кофе, отправиться к Демуленам.
Камиля дома не было - он пропадал то ли на заседании, то ли в типографии. Люсиль встретила меня, как всегда, приветливо, но я заметила, какой усталый и потускневший у нее стал вид: несомненно, постоянная тревога измучила ее так же сильно, как и меня.
- Творится какой-то бред, - призналась я без обиняков, пока подруга разливала кофе, и положила на стол листовку. Люсиль прочитала ее, не изменившись в лице, а потом вдруг резко швырнула ее в сторону камина и, уронив лицо в ладони, мелко задрожала. Мне показалось, что она плачет, но ни единого всхлипа не донеслось до меня.
- Эй, - испугавшись еще больше, я подскочила к бедняге, неловко приобняла ее за ходящие ходуном плечи, - да ты чего…
- Я не знаю, что делать, - прошептала она, не отнимая рук от лица. - Я так боюсь за Камиля… я знаю, он все делает правильно, но от этого не могу перестать бояться!
Меньше всего мне хотелось говорить с ней о Демулене, но надо было как-то ее успокоить. До сих пор я никогда не видела Люсиль в столь жалком состоянии, и легко поняла, что сейчас она говорит мне то, что копилось в ее душе не одну неделю и для чего эберовская прокламация стала последней каплей.