Электронная книга - «Конец партии: Воспламенение (СИ)». Краткое содержание книги:
- Знаете, - проговорила я, - вы идите, а я еще посижу.
Последние слова я произнесла отчетливо, чтобы Робеспьеру в голову не пришло меня переспрашивать. Но он все равно переспросил, черт бы его побрал:
- Вы остаетесь?
Я чувствовала, что Дантон смотрит на меня с одобрением, и это придало мне сил:
- Да, я остаюсь.
Робеспьер посмотрел на меня с непонятной горечью, как будто я в чем-то его обманула. Но добился он этим лишь того, что я укрепилась в своем решении: с ним я не пойду. С ним мне вообще не по пути.
- Удачного вечера, Натали, - тихо сказал он и, круто развернувшись, ушел. Молчание длилось до тех пор, пока до нас не донесся хлопок закрывшейся двери, затем все немного отмерли и как будто с облегчением выдохнули. Я, ощущая, как судорожно дрожит и колотится о ребра сердце, налила себе вина, сделала глоток и чуть не подавилась, потому что как раз в этот момент подошедший Дантон хлопнул меня по спине.
- Вот это по-нашему! Знаешь, давно уже на тебя смотрю и думаю…
- О чем? - я от души понадеялась, что выступившие на глазах слезы - это от того, что вино пошло не в то горло.
- Какого черта ты вообще забыла рядом с ним? - спросил Дантон задушевно, подавая мне салфетку, от которой я коротким жестом отказалась. - Ты же живая, а он…
- А он - какой? - вдруг спросила я, поняв, что меня отчего-то очень волнует то, что сейчас скажет мне Дантон. - Мертвый, что ли?
Попытка пошутить оказалось дурацкой, никто даже не улыбнулся. Дантон тоже - он вообще был серьезен, мне редко когда доводилось видеть его таким.
- Нет. Он - намного хуже…
- О чем ты? - я ничего не поняла, но на всякий случай испугалась.
- Мертвые хотя бы безобидны, - хмыкнул он и отошел, сев на свое место. О том, чтобы продолжать игру, речи идти не могло, и поэтому решили устроить более привычную всем партию в баккара. Я прибрала брошенную Робеспьером карту и, конечно, не смогла удержаться от того, чтобы заглянуть в нее.
Изумленный вздох вырвался из моей груди. На меня смотрела ехидная физиономия короля пик.
- Дантон был прав? - Пьер, которого убили первым, оказался рядом со мной и заглянул мне через плечо. - Вот жухало. Я так и знал, что с Робеспьером что-то не так.
- Да с ним все не так, - беззаботно откликнулся Дантон, с увлечением тасующий колоду. - Люсиль!
Хозяйка дома, поникшая и поблекшая после ухода Максимилиана, дернулась, будто кто-то резко потянул ее за ниточку.
- Я, конечно, понимаю, что ты хотела нас с ним помирить, - улыбнулся ей Дантон, - только ты больше так не делай. Ладно?
- Ладно, - эхом откликнулась она и устало откинулась на спинку стула. Но только она не поддерживала общее настроение возродившегося веселья, даже необычно задумчивый Камиль отставил в сторону размышления и с присущим ему азартом присоединился к игре. Я колебалась недолго, решив в итоге, что лучше будет не думать сейчас ни о чем. Тем более, изменить что-то, как выяснилось, действительно уже не в моих силах.
Домой я вернулась заполночь, не забыв прихватить с собой шарф, забытый Робеспьером впопыхах. Шарф, к слову говоря, был чудовищный: серый, с красной каемкой, связанный не меньше десяти лет назад, в нескольких местах криво заштопанный, еще в нескольких - зиявший прорехами, оставленными вылезшими нитками. По моему мнению, вещичку давно уже следовало отправить в помойку, но хозяину она, очевидно, была чем-то дорога: только этим я могла объяснить то, что Робеспьер продолжает носить этот чудовищный шарф. Мне его, на самом деле, даже в руках держать было противно, поэтому я обрадовалась, когда вернулась в дом и обнаружила Робеспьера сидящим на диване в гостиной.
- Натали, - напряженно сказал он, завидев меня; взгляд у него был странный, стеклянный и немигающий, - давайте поговорим…
- Я не хочу с вами разговаривать, - весело и зло отозвалась я, почти швыряя в него шарф. - Вы мне все настроение изгадили. И не только мне. Я иду спать, спокойной ночи.
Я не то что разговаривать - я видеть его не хотела. Я бы ушла в ту же ночь из этого дома, благо выпитое вино притупляло чувство опасности и давало уверенность в собственных силах, но мне было слишком лень собирать вещи и слишком хотелось спать. Воображая, как завтра с гордым видом хлопну дверью, я начала подниматься по лестнице, как вдруг передо мной выросла фигура Огюстена.
- Натали, - он, кажется, был удивлен, встретив меня, - что у вас случилось?
- Ничего не случилось, - фыркнула я, протискиваясь мимо него. - Просто твой брат совершенно не умеет общаться с людьми. В остальном все отлично, не беспокойся.
- Максим? - я даже в темноте видела, что у Бонбона глаза полезли на лоб. - Что произошло?
- Да отстань ты от меня, - сказала я с раздражением, уворачиваясь от протянутой ко мне руки. - У него спроси. Что я, справочник? Пусть он и объясняет.
- Ладно… - ошеломленно проговорил Огюстен и начал спускаться вниз. Больше я, слава богу, никого не встретила, и никто не помешал мне добраться до комнаты, где я поспешно разделась и, радуясь, что решила спать в своей постели, а не оставаться ночевать у Камиля, сразу же уснула.
На следующее утро меня буквально разрывали самые разнообразные чувства: во-первых, кошмарное похмелье; во-вторых, жгучий стыд от того, что я вчера наговорила Демулену, отловив его одного в коридоре; в-третьих, еще более жгучий стыд за то, какие истории из своей жизни я вчера рассказывала радостно гогочущей компании. “Нельзя так пить, - тяжело стучало у меня в голове, пока я медленно спускалась на кухню, - вот вообще нельзя”. Последний раз я напивалась до такого состояния с Антуаном, таким оригинальным способом отметив знакомство, но и тогда мне не было так плохо: очевидно, мешать обычное вино с крепленым было ошибкой с моей стороны.
В себя я приходила целый день, отпаиваясь водой и жалуясь подушке на жизнь. Наверное, был бы в Париже Антуан, он бы всласть надо мной посмеялся, но он несколько дней назад вновь уехал в армию, пообещав, правда, что на сей раз его отлучка не будет такой продолжительной, и он вернется уже в середине февраля. Февраль, правда, сейчас назывался как-то по-другому: в конце осени провозгласили новый, уникальный республиканский календарь (я некстати вспомнила, что автором его был арестованный Фабр), согласно которому недели заменялись декадами, каждому дню присваивалось собственное название, а месяцы тоже начинали называться по-новому и как-то странно сдвигались, так что сейчас было вовсе не тридцать первое января, а десятое… или двенадцатое?… вантоза. Или нивоза - все мои попытки выучить новый календарь до сих пор оказались тщетными, я не могла уложить у себя в голове новую систему и про себя считала дни по-старому, хотя, конечно, никому в этом не признавалась.
К идее оставить дом я не возвращалась, но на Робеспьера продолжала держать обиду и, сталкиваясь с ним, ограничивалась сухим “здравствуйте”, а потом стремилась как можно скорее исчезнуть из поля его зрения. А вот перед Бонбоном мне было немного неловко, но он почти сразу уверил меня, что не злится, угостил меня парой конфет (для меня оставалось загадкой, где он берет их в почти что голодающем Париже), и на этом мир был восстановлен. Мы после этого даже сблизились еще больше и часто проводили время вместе, когда у него выдавалась свободная минутка между заседаниями - гуляли или просто сидели в саду, разговаривая или безмолвствуя, думая каждый о своем. Но чаще мы все-таки говорили.
- Скажи, - однажды утром спросил он, сосредоточенно втаптывая в снег упавшую с дерева веточку, - ты… ну… любишь кого-нибудь?
- Даже не знаю, - зевнула я; мы сидели, обнявшись, я была закутана сразу в два плаща, и от тепла начала засыпать, - наверное…
- И кого? - спросил он мягко, притягивая меня еще ближе к себе; теперь я могла ощущать его дыхание на своей щеке. Я немного подумала, прежде чем ответить:
- Ну… своих друзей. Тебя, Антуана… еще родителей…
Зря я упомянула это. Зря я вообще об этом подумала. Пусть последнее время я все реже и реже вспоминала жизнь, от которой оказалась так резко отрезанной, но любое напоминание о ней влекло за собой приступ грызущей тоски и боли, да такой сильной, что хотелось выть в голос. Скоро должен был исполниться год с того момента, как я, ведомая любопытством, сбила замок на запертой двери кладовой и сделала роковой для себя шаг. Прошел год, а я, наверное, так и не смогла до конца смириться с тем, что никогда больше отсюда не выберусь. Иначе бы я не гнала от себя прочь всплывающие в памяти образы родителей и Андрея, а, наоборот, вцепилась бы в них что было сил и никогда не отпускала, боясь, что, если забуду, то сойду с ума. Но и надежды на возвращение у меня уже толком не было - первые несколько месяцев я ожидала разве что чуда, теперь понимала, что чудесам в этом ужасном, перевернутом мире места не осталось.