Париж — веселый город. Мальчик и небо. Конец фильма
- Автор: Гаузнер Жанна Владимировна
- Год: 1966
- Язык: русский
- Год: Москва — Ленинград
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Париж — веселый город. Мальчик и небо. Конец фильма». Краткое содержание книги:
Отличительная черта творчества Жанны Гаузнер — пристальное внимание к судьбам людей, к их горестям и радостям.
В повести «Париж — веселый город», во многом автобиографической, писательница показала трагедию западного мира, одиночество и духовный кризис его художественной интеллигенции.
В повести «Мальчик и небо» рассказана история испанского ребенка, который обрел в нашей стране новую родину и новую семью.
«Конец фильма» — последняя работа Ж. Гаузнер, опубликованная уже после ее смерти.
Он отогнул могучую ветвь и помог жене пролезть сквозь брешь в ограде.
Они очутились на пустынной улице, сплошь в глухих деревянных заборах, заклеенных афишами; за ними вздымались темные громады не достроенных еще корпусов. Лишь в двух крайних, тюлем занавешенных окнах горели редкие в этот поздний час огни.
— Ты вся в каком-то белом конфетти, — заметил Мусатов, когда они приблизились к фонарю, — будто с карнавала.
— Да это же черемуха, — улыбнулась Ирина Всеволодовна, стряхивая лепесточки с плеч и рукавов.
По ту сторону улицы уютно светился огонек в киоске. Там тучная особа в белом кителе и в шляпке с вуалеткой наглухо закрывала оконце.
Завидя Мусатова, давнего своего знакомца, она возмущенно покрутила головой, повела плечами, но все же открыла и, ополоснув под фонтанчиком две кружки, наполнила их пивом.
— Будь всегда молодой и красивой, — сказал Мусатов, чокаясь с женой, а особа в кителе рассмеялась басом.
— Чего вы смеетесь? — сухо поинтересовалась Ирина Всеволодовна, поставив пустую кружку и вытирая губы.
— Чего я смеюсь? Чего я смеюсь, — ответила особа, — чужой муж с чужой женой. Вот чего я смеюсь.
— Спасибо, — сказал Мусатов, — у нас дочке пятнадцать лет.
Они зашагали к проходной.
За квадратами пустых амбразур уже зеленел горизонт.
Ирина Всеволодовна вдруг заволновалась:
— Нет, это никуда не годится! Это ребячество. Мне завтра нужно в институт не позже восьми, готовиться к приему индийского ученого.
Когда они сели в машину, Мусатов взялся за руль и ощутил предрассветный холодок.
Двухцветная «победа» резво бежала по московским улицам, еще не светлым, но уже не темным и как бы раздавшимся вширь от безлюдья и тишины.
В тот вечер, в самом его начале, Света ждала телефонного звонка. Это, пожалуй, можно было бы совместить с занятиями по алгебре, но так уж была устроена Света: если она чего-то ждала, то ни о чем ином не могла думать.
Конец учебного года близок. Свете надо бы взяться за ум. В свои пятнадцать лет она и сама прекрасно это понимала. И даже дала себе честное слово взяться за ум, но… завтра! Именно завтра, но ни в коем случае не сегодня, когда ей должен позвонить «один человек».
Света включила телевизор, концерт ей не понравился. Она постояла в столовой, глядя на то, как ярко-желтое солнце неторопливо опускается за купол Белорусского вокзала. По улице Горького, по площади, по Ленинградскому шоссе шли машины, но среди них Света не видела двухцветной «победы» своего отца, что сегодня не очень ее огорчало, кстати. Вообще-то Света всегда ждала папу с нетерпением. Что до мамы, то на маму расчет плохой. Она вечно где-то задерживается и вечно куда-то спешит.
Света прошла в комнату Ирины Всеволодовны. На столе у мамы (еще дедовском) навалены книги, папки, бумаги. Книги и папки лежат и на креслах, и на кровати, и даже на старинном туалете с бронзовыми сфинксами.
Света открыла шкаф и надела материнские туфли на модных каблуках, накинула на плечи чернобурку. Почему девочкам нельзя носить таких вещей? — вздохнула Света и, спрятав туфли и мех в шкаф, отправилась в комнату отца. Там всегда царил такой порядок, что Свете было страшно его нарушить.
Света взобралась на диван и, вообразив себя Анной Аркадьевной Карениной, принялась декламировать.
Тексты Света запоминала быстро и легко. Она и по истории, и по естествознанию училась отлично, только вот старый враг — математика портила ей жизнь с тех первых школьных лет, когда каверзная эта наука явилась Свете в скромном обличий четырех правил арифметики.
Нет, надо взяться за ум, надо взяться за ум…
Пока что Анна Аркадьевна доехала до Бологого, вышла на перрон и встретила Алексея Кирилловича Вронского.
«— Я не знала, что вы едете. Зачем вы едете? — спросила Света, схватив диванную подушку и прижав ее к подбородку, как муфту.
— Зачем я еду?.. Вы знаете, я еду для того, чтобы быть там, где вы… я не могу иначе… Простите меня, если вам неприятно то, что я сказал…
— Это дурно, что́ вы говорите, — ответила Света, порывисто дыша, — и я прошу вас, если вы хороший человек, забудьте, что́ вы сказали, как и я забуду…
— Ни одного слова вашего, ни одного движения вашего…»
Зазвонил телефон.
Света схватила трубку и сказала как можно изящней «алло», получилось даже немножко — «хеллоу»…
— Светка, ты?
Звонил «один человек», но не тот, а Саня Куманек.
— Ну, я.
— Батьки твоего нету? — спросил Саня. — А чего ты такая стала важная?