Париж — веселый город. Мальчик и небо. Конец фильма
- Автор: Гаузнер Жанна Владимировна
- Год: 1966
- Язык: русский
- Год: Москва — Ленинград
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Париж — веселый город. Мальчик и небо. Конец фильма». Краткое содержание книги:
Отличительная черта творчества Жанны Гаузнер — пристальное внимание к судьбам людей, к их горестям и радостям.
В повести «Париж — веселый город», во многом автобиографической, писательница показала трагедию западного мира, одиночество и духовный кризис его художественной интеллигенции.
В повести «Мальчик и небо» рассказана история испанского ребенка, который обрел в нашей стране новую родину и новую семью.
«Конец фильма» — последняя работа Ж. Гаузнер, опубликованная уже после ее смерти.
— На одну минутку в просмотровый, Ариша…
— На одну минутку, — как эхо повторил Дима.
Ирина Всеволодовна молча пошла за ними. В зале было пусто — восемь рядов пустых стульев, пустой экран. У пульта сидел другой паренек, рыжий Слава. Завидя Мусатова, он вскочил и закричал на Диму, зачем тот притащил Виктора Кирилловича!
Слава с ужасом глядел на Ирину Всеволодовну и толкал Диму в бок. Она уселась в четвертом ряду, сказала спокойно:
— Я в данном случае только жена, не бойтесь. А в кинофильмах понимаю мало.
— Ах, Виктор Кириллович, Виктор Кириллович… — волновался Слава Лобов, а свет уже гас, и на экране появилась мультипликация: электрохолодильник «Арктика». Дверца холодильника открылась, из нее выскочил человечек со съемочной камерой. С человечка градом льется пот. Он вынимает из кармана платочек, из платочка сыплются буквы, выстраиваются полукругом, образуя слова: «Арктическая запарка». Следом появляются уже реальные холодильные шкафы «Арктика»: два… пять… семь… целый строй, но все, как один, без компрессора и электродвигателя.
Общий план цеха: он такой же белый, как и сами холодильники, солнечный и чистый; в углу несколько молодых рабочих в аккуратных спецовках играют в домино.
Красный уголок. У телевизора сидят трое и смотрят волейбольный матч. Один встает и направляется к распахнутой двери балкона, не идет, а плывет, почти парит, и дымок от его папиросы ускользает к облакам.
— Начальник цеха холодильников, — пояснил Дима. — Вы, может быть, думаете, что это выходной день, Виктор Кириллович?
— Нет, не думаю, — отозвался Мусатов.
— Всего одной детали не хватает, — продолжал свои пояснения Дима.
Появляется эта деталь — грандиозная, на весь экран, но, по мере того как аппарат отъезжает, она обретает свои нормальные размеры: совсем маленькая деталь.
— А без нее никак, Виктор Кириллович.
Отрывной календарь. Порывом ветра уносит листки… Двадцать второе число, двадцать четвертое, двадцать пятое — конец месяца близок. И тут — всё в движении. Люди носятся по цеху, толкаются и переругиваются на ходу.
А вот другой цех, механический, тот, где, видимо, изготовляют злополучную деталь. Седоватый мужчина пугливо посмотрел в объектив и поспешно отвернулся.
— Это начальник механического цеха, — сказал Дима.
Слава, не выдержав, пробубнил:
— Концовочку мы завтра подмонтируем…
Свет уже зажегся. Дима посмотрел на Мусатова в упор, Слава глядел в пол.
— Что ж, ребятки, вы обыкновенные молодцы, — сказал Мусатов, — и знаете, мне самому пришло на днях в голову, что можно делать хронику-фельетоны. Вы, ребята, должны поехать на завод «Ильич» в Каменогорск и связаться там с начальником санэпидстанции Вороновой. Снимете фильм-письмо к директору Калимасову.
Ирина Всеволодовна сидела в своем четвертом ряду, понимая, что все трое о ней забыли. Впрочем, забавный маленький фильм ей понравился, да и Мусатов ей нравился с его энтузиазмом.
— Если хотите, ребята, я вам набросаю заявочку фильма-письма… Завтра же набросаю. Как?.. Ну просто в подарок! Это же ваше прямое дело, ребята, вы же свой путь наметили этим фельетоном.
Дима Климович сиял. Лобов спросил:
— А как это воспримут, Виктор Кириллович? У нас есть противники.
— Ну вот, начинается, начинается… — заволновался Дима.
— Это ведь эксперимент, — вздохнул Лобов. — Это ново, так? Значит, могут взгреть?
Ирина Всеволодовна тоже вздохнула. Она совсем не собиралась равнять себя с этими комсомольцами, а их картину со своей собственной работой. Если б она произнесла здесь одно название своей диссертации, то не только эти мальчики не поняли бы ни слова, но и собственный ее муж. Однако то, что она пытается сообщить, тоже ново, носит характер эксперимента, и весьма смелого. И она тоже опасается чуть-чуть, хотя по складу своего характера Ирина Всеволодовна не призналась бы в этом никому на свете, даже мужу, которого любила с подлинной страстью.
Это было тоже ее тайной, о которой сам Мусатов догадывался лишь в минуты, когда они оставались вдвоем на всей земле. С первых же дней их знакомства он привык к мысли, что Ирина неизмеримо выше его во всех отношениях, и не уставал поражаться тому, как это она выбрала именно его. На всю жизнь ему запомнился тот миг, когда, вернувшись из купальни, она появилась на ступеньках террасы, отогнув вишневую ветку, босоногая, в махровом халате и с чалмой из полотенца — наряд, могущий обезобразить любую девушку, но только не Ирину. Дело было на даче у ее отца, профессора Нильсена, куда дипломант киноинститута Мусатов приехал, чтоб снять сюжет об ученом-физике с мировым именем. Всеволод Евгеньевич, тогда еще моложавый, чуть чопорный и рыжеватый, как и положено потомку скандинавов и бриттов, нахмурился и заметил дочери, что ведь тут — молодой человек.