Терри Гиллиам: Интервью: Беседы с Йеном Кристи

Когда вы стали присылать мне кассеты с ранними фильмами, больше всего меня поразила картина о семье: отец уходит из дому, в дом врываются грабители и женщине приходится разыскивать мужа по телефону, чтобы позвать его на помощь[305]. И вот в этом фильме — посреди всех этих общих планов, из которых, по нашему мнению, главным образом и состоят немые фильмы, — вдруг появляется крупный план. Помню, как я уставился в телевизор — настолько потряс меня этот доисторический крупный план. Думаю, это меня и зацепило: я как будто заново открывал для себя кинематограф от самых его истоков, когда кинословарь и кинограмматика находились еще в самом примитивном состоянии.

В этой связи мне вспоминается документальный телефильм о шамане: он преподает своему ученику все тонкости ремесла — выход астрального тела, бег с ягуаром, полет с орлом и так далее, а потом везет его в город, где ученик еще никогда не был. Они идут в кино, и ученик выходит оттуда мертвенно-бледный и объявляет, что у него было видение смерти, — он совершенно не понял грамматики перемежающихся кадров, в которых видны фрагменты человеческих тел. Мы уже не способны понять, насколько это странно. Я начинаю думать, что с нами, очевидно, произошла генетическая трансформация, потому что наши дети, похоже, понимают все эти вещи с самого начала. Во всяком случае, я чувствовал себя учеником шамана, когда поддался на ваши уговоры.

Другим связанным со столетием кинематографа проектом, к участию в котором я вас привлек, была выставка «Зачарованный: изобразительное искусство и кино» в галерее Хейуорд». Выставка открылась в начале 1996 года, сразу после выхода на экраны «Двенадцати обезьян»[306].

Идея была интересная: сделать из режиссеров серьезных художников, а из серьезных художников — режиссеров. Похоже на создание декораций. Меня всегда привлекали экспозиции и сама идея пространства, которое существует, и существует практически постоянно, для того чтобы люди в него заходили и нечто переживали. Это своего рода темная комната — и моя работа для «Зачарованного», собственно, об этом и была.

Вы настаивали, чтобы в коридоре, ведущем туда, где располагалась нависающая над зрителем стена с гигантскими картотечными ящиками, обязательно был поворот. И по обеим сторонам пробивались лучи света, как будто где-то тайно показывали кино.

Как в лабиринте: ты не видишь, куда заходишь. Задумка состояла в том, что пространство сначала сужается, а потом внезапно расширяется. Зритель сталкивается с пространством, к которому сначала должны привыкнуть глаза, а пока они привыкают, он не может понять, что происходит. Мне самому идея фильма, который ты видишь не на экране, а наблюдаешь пробивающимся сквозь узкие щели между стеной и картотечным блоком, казалась мощной метафорой. Я собирался сделать коллаж из знаменитых фильмов, но оказалось, что это слишком сложно, к тому же приближался выход «Двенадцати обезьян» на экраны, поэтому меня страшно веселила идея, что первый их показ в Англии увидеть никому не удастся.