Электронная книга - «Терри Гиллиам: Интервью: Беседы с Йеном Кристи». Краткое содержание книги:
Однако сама эта демонстрация, со всеми придуманными вами экстравагантными деталями, привносит в картину новые смысловые слои и обертоны.
Меня заботило, что мы занимаемся тем же, что уже делали в «Бразилии», поэтому в этой картине я пытался представить все это по-иному, хотя, по сути, речь шла о вещах очень близких.
Допрос — один из ключевых моментов в «Двенадцати обезьянах». Интересным образом вы противопоставляете две ситуации: когда Коула допрашивают ученые будущего и когда его расспрашивают психиатры настоящего — оба допроса в равной мере стилизованы.
Конечно, в психиатрической больнице такая ситуация невозможна. Врачи не станут рассаживаться за столом в строгом геометрическом порядке, и пациент не будет выглядеть таким изолированным, как он выглядит, сидя на этом крохотном стуле посреди окружающей его пустоты. Я выбрал для этой сцены классического вида помещение, чистое и вполне сносное, чтобы противопоставить его мрачной и грязной лаборатории будущего. Возможно, здесь есть полусознательная отсылка к «Тропам славы» — там трибунал тоже заседает в огромной комнате и снято, мне кажется, тоже с движения. Но у Кубрика камера движется на протяжении всей сцены, а я только открываю кадр долгой панорамой после очень крупного плана лица Брюса. Забавно, что никого не возмутило, как в «Двенадцати обезьянах» показаны сумасшедшие, притом что «Король-рыбак» породил целую бурю дискуссий по поводу бездомных; видимо, это свидетельствует о том, что общественное сознание в тот конкретный момент воспринимало бездомных как очень насущную проблему. И вообще было крайне мало сказано о том, как в «Двенадцати обезьянах» представлено общество в целом, кроме, конечно, дежурных заявлений о том, что Гиллиам опять хватил через край.
Картина приобретает некоторую стабильность лишь ближе к концу, когда становится понятно, что все на самом деле правда: вот оно, будущее, а вот люди, которым предстоит погибнуть. В сценарии это было не совсем так, но мне хотелось отсрочить момент понимания, растянуть неопределенность, поддержать сомнения насчет душевного здоровья главного героя. Это рискованный прием, но мне хотелось посмотреть, смогу ли я удержать внимание зрителей так, чтобы они не капитулировали раньше времени. Я помню, как моя дочь Эми (ей было тогда девятнадцать) в первый раз смотрела с подружкой этот фильм в лаборатории «Техноколора». Им надо было пойти в туалет, но они не могли, потому что боялись пропустить важную информацию. Они были полностью поглощены этой загадкой.
Суть этой загадки, сама идея человека, которого преследует образ собственной смерти, заимствована из картины Криса Маркера «La Jetée» (1962). Привлекали ли его к работе над «Двенадцатью обезьянами», ведь фильм является своего рода переделкой его короткометражки?
Его пытались привлечь в самом начале. Один из партнеров Чака Ровена к нему ездил, и Крис, мне кажется, ознакомился с работой Дэвида и Джан Пиплз. Он не хотел, чтобы они делали римейк, они тоже не собирались этого делать, хотя его картина действительно составила ядро сценария. После этого он не захотел вмешиваться в процесс. Ему отправили полноценный контракт, но он прислал его обратно со словами: «Если вы не можете описать суть дела на одной странице, тогда забудьте об этом».
Когда вы брались за «Двенадцать обезьян», то еще не видели «Взлетную полосу»?
Не видел. Забавно: все писали, как сильно меня вдохновил фильм Маркера, а на самом деле если какая-то связь и есть, она обеспечивалась только тем, что извлекли из этой короткометражки Дэвид и Джан. На самом деле я видел фотографии из этого фильма — а фильм, собственно, и состоит из фотографий, и есть книга фотографий с закадровым текстом, который идет в фильме, — так вот текста я не читал. Я помнил отдельные картинки: мужчина, в которого стреляют, длинная взлетная полоса или какой-то пирс, но о чем там шла речь, я не помнил. Еще мне вспоминался человек в маске и в очках, поэтому наши ученые тоже были в очках. Но не думаю, что наш подземный мир хоть чем-то напоминает подземный мир из «La Jetée».
Кульминационный момент, сама стрельба, и тут и там происходит в аэропорту.