Электронная книга - «Терри Гиллиам: Интервью: Беседы с Йеном Кристи». Краткое содержание книги:
А если другие предложат иные, отличные от ваших, причины и объяснения?
Когда предлагают, я просто соглашаюсь. Они создают собственную версию картины. В этом отношении у меня нет никаких собственнических инстинктов; готовая картина принадлежит любому, кто захочет ее посмотреть, а каждый, кто смотрит, создает своим просмотром иную версию фильма. Но мне тем не менее нравится вставлять туда какие-нибудь не вполне понятные вещи, смысл которых не совсем очевиден, — просто чтобы появлялись вопросы, на которые люди могут потом давать собственные ответы. В «Двенадцати обезьянах» таких вещей много. Мне присылали массу вопросов, постоянно циркулирующих в интернете, — там велись многочисленные обсуждения этой картины, дебатировалось, что значит каждая конкретная деталь. Я-то знаю точно, что там все значит — или, по крайней мере, какое значение я во все это вкладывал. Пока я соглашался, все объяснения мне казались очень осмысленными, я даже спорил по их поводу с Дэвидом, но из этого, конечно, не следует, что невозможно построить еще сотню версий этой же картины. В данном случае было важно создать осязаемый, реальный мир — мир, к которому можно прикоснуться, мир устойчивый и правдоподобный; в самой архитектуре этого мира должно было присутствовать много знакомого, чтобы было понятно, что он не является чистой выдумкой. Нечто подобное имело место у раннего Пазолини: при всей сказочности его ранних картин, корзины там плели вручную и грязь была настоящая. Все это было видно, ощущалась почва под ногами.
И как же вы интерпретируете «Двенадцать обезьян», если оставить в стороне научно-фантастическую сторону дела?
Для меня это во многом фильм об информации, в которой тонет двадцатый век, а также о том, как из всего этого шума и мелькания образов вычленить полезное и важное для каждого из нас лично. Этот вопрос каждый пытается как-то решить. Коула забросили в наш мир из другого мира, он сталкивается с путаницей, в которой мы существуем, с путаницей, которую большинство так или иначе воспринимает как нормальное положение вещей. Он кажется ненормальным, а происходящее с ним представляется случайным и странным. Так кто же сумасшедший — он или мы? Насколько нормально наше общество? Собственно, эти стороны истории мне понравились, их я пытался сохранить в постановке. В отличие от того, что, как мне кажется, делает Питер Гринуэй, который скрывает собственную точку зрения, прячет информацию и создает загадку, на которую только у него одного есть ответ, я никого не запутываю и ничего не скрываю. Но в то же время я не пытаюсь дать окончательные определения и разрешить все вопросы.
Ближе к концу есть сцена, когда они оба понимают из телефонных разговоров, что Коул — не сумасшедший: мимо проезжает полицейская машина, они отворачиваются и видят ряд видеомониторов со своими лицами. Этого в сценарии не было. Я решил это снять, потому что мне понравилась сама идея: они думают, что они скрываются, а на самом деле они на виду у всего мира благодаря технологиям. Кроме того, это отсылает к видеошару из будущего — там тоже демонстрируются лица и фрагменты лиц. Видеошара в сценарии тоже не было; в сценарии давался обыкновенный допрос и ученые сидели по другую сторону стола. То есть хоть мне и кажется, что я ничего не меняю, судя по всему, я меняю многое. Посадить героя на стул, который движется вверх и вниз по стене, то есть превратить его в какую-то бабочку, которую все рассматривают, да еще и повесить перед ним этот шар с фрагментированными и увеличенными изображениями — совсем не то же самое, что посадить его за стол и заставить вести беседу, наподобие той, которую мы с вами сейчас ведем. Что у меня происходит? Я беру ситуацию, допрос как таковой, и придаю ей чисто субъективный смысл, но во внешнем, физическом выражении. Я знаю, насколько уязвимым я бы себя чувствовал, если бы у меня ноги не касались пола.
На самом деле там две субъективные точки зрения: ученые видят свой предмет — человека под потолком — абсолютно определенно; а с его точки зрения все предстает путаницей и хаосом, он едва различает, кто там сидит. В его в`идении больше путаницы, потому что прямому взгляду мешает технология. И в чем здесь мораль? В том, что мы относимся к телевидению и кино как к зеркалам, которые должны показывать нам мир, но это кривые зеркала; или в том, что мы общаемся друг с другом посредством всех этих вещей и прямой контакт становится все менее достижим. Однако возможность такого взгляда на вещи в сценарии присутствовала; герои действительно говорят, что их технология представляет собой собрание всего того, что им удалось забрать с собой под землю, — собственно, это я и демонстрирую.