Когда Черт в твоем Омуте — Дешевка (СИ)

Первые пару мгновений стояла абсолютная тишина. Аллег даже понадеялся, что никто ничего спрашивать не будет — все разойдутся по своим местам и представление окончится. Хрен там. Помотав головой и покривя губы, парень, что заговорил с Томми до этого, выпалил, презрительно и зло:

— Вы в жопу долбитесь, да?

Как мог бы отреагировать нормальный парень на такой вопрос. Разозлиться? Кинуться на нахала? Может, вежливо проигнорировать?.. Томми расхохотался. Громко, заливисто, так, что чуть со стула не упал.

— И это все? — хихикая, спросил он. — Все, что тебе интересно? Серьезно?

— А че? — насупился парень, зыркнув на него исподлобья. — Вы — педики, вот вам и вопрос.

— Болезненное сексуальное неприятие на фоне непонимания сути дела, — медленно и тягуче проговорил Томми, склонившись к нему.

— Чего? — заморгал парень.

— Баба есть? — резко спросил его Томми, и когда тот с испугу кивнул, добавил: — Часто ее трахаешь?

— А тебе какое?!.. — разъярился парень.

— А тебе? — ловко парировал Томми и тяжко вздохнул. — Ей-богу, тут такой остросюжетный детектив разгорелся с кучей убийств, трений и неожиданных сценарных ходов, что волосы в носу встают дыбом. А все, что народ волнует, — в какой позе я люблюсь со своим мужиком. Стыдоба…

— Так это правда? — спросила одна из коллег. — Что, мол, этот парень на Аллега напал?

— Чистейшая, мадам, — кивнул Томми.

— Говорят, ему едва шестнадцать исполнилось, — пискнула какая-то девушка с другого конца. Аллег невольно крякнул от удивления, и она чуть зарделась: — Ну а что? В газетах писали…

— Газетчиков даже в приемную участка не пустили, мисс, — криво усмехнулся Томми. — Так что все, что они пишут — бред, от начала и до конца.

— А почему это я тебе вопросы должен задавать? — спросил Джозеф, старый знакомый Аллега, который, впрочем, после «известных событий», от него открестился. — Я, вон, лучше Тэрренса спрошу. Эй, Тэрренс! Какого черта этот сопляк за тебя отдувается? Совсем ты, что ли…

— Потому что у Аллега тяжелая психологическая травма, — неожиданно низко ответил Томми, — и вы, мистер Кэмп, удачно поспособствовали ее появлению.

— Я? — вытаращился Джозеф, раскрыв рот. — Да с чего бы мне?!..

— Простите, я выразился неточно. Не только вы, — тем же тоном произнес его мальчик. И окинул весь офис долгим нечитаемым взглядом. — Каждый из вас. Каждый из вас, кто отворачивался, когда он пытался с вами заговорить. Каждый, кто кривил лицо, хмыкал под нос, кидал косой, недовольный, презрительный, жалостливый взгляд. Каждый, кто думал: «Ну, безразличие лучше презрения. Я хотя бы молчу». Вы хотите знать, как все было на самом деле? — спросил Томми уже тише и вкрадчивее. — Хотите, чтобы я рассказал, какого это — быть изгоем, которого разрывают на части все, кому не лень? Хотите, дам вам пищу для размышлений на ближайшие пару дней. Хотите?

Тишина. Тяжелая. Краткая. Полная тщательно скрываемого любопытства…

«Я не знаю, что ждет нас дальше. Меня страшит наше будущее. Каким бы психопатом не был Феликс, кое в чем он все-таки прав. Я старею, а ты — мужаешь и крепнешь. Мое тело высохнет. Мой разум затупится. Пятьдесят лет это правда предел — дальше будет спад. Между нами двадцать лет. Как мы будем жить вдвоем? Как ты будешь жить со мной? Ни красоты, ни секса, ни даже любви нормальной. Вечные болячки, вечные проблемы, вечные воспоминания и ворчания по пустякам… Ты же будешь скучать. Тебе это рано или поздно надоест. Захочется чего-нибудь нового, молодого, свежего. Наша жизнь замкнется и превратится в унылую серость. Все будет в тягость. Моя старость и твой расцвет заберут у нас наше долго и счастливо».

Чушь! Лютый беспросветный бред! Так. Во-первых, заклинаю тебя, никогда больше не повторять то, что нес этот тупорогий баран. Никогда! Ему двадцать восемь лет — откуда ему, черт его, знать, что такое старость? Моему бате шестьдесят — и что? Нет, на вид он, конечно, выглядит, как старая обдолбанная развалюха, но стоит кому-нибудь крикнуть «деньги!» или «копы!», и скорость, с которой он бросится наутек, будет сравнима со страусовой. Если не с гепардовой. Какой нахрен «спад»? Вы чего вообще? Стукнуло полтинник — и все, ложись помирай? Нет. Совсем нет. В пятьдесят жизнь только начинается, и это не шутка. Многие мужчины в этом возрасте выглядят лучше некоторых тридцатилетних. Да, ты выглядишь сейчас нехорошо. Не волнуйся. Мы это исправим. Мы постараемся это исправить. Хоть немного. Ты очень умный, очень добрый, и желания жить тебе не занимать. Тебе нужно просто отдохнуть и подлечиться, вот и все. Во-вторых, перестань бояться старости. При всех минусах в ней тоже есть своя прелесть. Это конец. Время итогов… и? Это ещё один повод лечь плашмя на кровать и ждать, когда придет Эта, которая с Косой? Ерундистика…

Ты говоришь, что станешь для меня обузой. Ты говоришь, что я возмужаю, окрепну, что стану тяготиться твоим обществом, потому что… секс? Серьезно? Нет, интим — важная часть любых отношений, но не главная. Для меня нет. Я могу вполне свободно обойтись без него. Мне хватает твоей ладони в моей, мне хватает твоих глаз, твоих губ, твоего теплого бока, прижимающего к моему. Вот сейчас ты обнимаешь меня — и я в трепете. Это чувственнее любой ласки, томительнее любого оргазма. И это не изменится, слышишь? Пройдут годы, ты состаришься — состарюсь и я. Но все будет как прежде. Я чувствую. Я это знаю. Я буду с тобой. Просто потому, что мне хорошо с тобой. Я люблю тебя, как человека. Я хочу тебя, как мужчину. Ты не противен мне. Вот не противен и все — даже складочки твои, даже пятнышки и седина! Они мне дороги, потому что мне дорог ты. И нужен, слышишь? Нужен целиком — и тело, и душа. Я буду помогать тебе, просто потому что мне нравится тебе помогать и потому, что так я делаю тебя счастливее. Конечно, я жду помощи от тебя — и знаю, что обязательно ее получу. Ты человек, попавший в обстоятельства абсолютно не подходящие твоей натуре. Ты мягкий, добрый, домашний, уютный, заботливый. Ты правильный парень, старающийся поступать, «как надо». Ты создан для спокойной, размеренной, мирной жизни. И я схожу с ума от мысли, что ты поделишься ею со мной. Со мной — ходячей чокнутой катастрофой. Я хочу это. Я хочу тишины и скучной рутины. Я хочу до конца наших дней засыпать под твое глубокое ровное дыхание… Феликсу такого не понять. Он вообще о таком не задумывается. Он строит свои предположения, исходя только из практического опыта и общей статистики. Не учитывая исключения, не включая фантазию, не умея допускать. У него неплохо варит голова и хорошо складываются мысли. Но только в очень узком направлении. Он не знает отклонений. Не способен задаваться пространным вопросом: «А что, если?..» Он ограниченный, закрытый в своих жестких, неизменных рамках слепец, не желающий чувствовать дыхания мира…