Эпоха «дворских бурь». Очерки политической истории послепетровской России (1725–1762 гг.)

Появление труда Корсакова вызвало отклики и рецензии. Некоторые авторы, как Н. И. Костомаров, соглашались с выводами учёного и с сожалением отмечали отсутствие у дворянства развитого «политического сознания».[750] Радикальный публицист и историк С. С. Шашков критиковал работу «слева»: попытка «верховников» не могла стать «Magna charta» для России, поскольку «никакая олигархия не могла ничего принести народу, кроме вреда» и появления «второй Польши»; в олигархической природе «самодура» Д. М. Голицына и «омаркизившегося боярина» В. Л. Долгорукова у автора сомнений не было, как и у историка Е. А. Белова.[751] Консервативные оппоненты, как Н. П. Загоскин, отмечали сходство взглядов исследователя с выводами Карновича. По его мнению, подписи под проектами не свидетельствуют об истинных позициях дворянства: оно стремилось только к «обузданию» Верховного тайного совета, на деле же ему была свойственна политическая «индифферентность». Рецензент не видел в работе «ничего нового», за исключением публикации самих проектов, и был убеждён, что «верховники» действовали исключительно в фамильных интересах.[752]

В напряжённой атмосфере конца царствования Александра II спор вокруг событий переводил профессиональную разработку проблемы в плоскость политических пристрастий авторов. Для молодого П. Н. Милюкова исследование попытки конституционной реформы в послепетровское время стало, по выражению Я. А. Гордина, «манифестом начинающего политика». Милюков сделал ещё один шаг в изучении темы: привлёк новые источники (донесения шведских посланников — по работе шведского историка Т. Иерне) и по-иному атрибутировал некоторые документы. Он пришёл к выводу, что в основу проектов Верховного тайного совета легла не современная им шведская «форма правления» 1719–1720 гг., а постановления 1634 и 1660 гг., вводившие в Швеции правление Государственного совета из пяти человек.

Но Милюков подходил к проблеме уже не только с академических позиций. Историк вступил в спор с Загоскиным: по его мнению, дворяне (он даже называл их «московской интеллигенцией») обсуждали и подписывали проекты с «напряжённым интересом». Он отрицал какую бы то ни было личную корысть в действиях Д. М. Голицына и на основании известных ему источников реконструировал «план» князя, в существовании которого не сомневался. План этот, по убеждению Милюкова, не содержал «ничего олигархического» и мог бы стать важным условием для эволюции государственного строя России в сторону политической свободы. Но «конституционалисты» из «шляхетства» и «верховники» не согласились на взаимные уступки; в итоге страна «пошла далеко не тем путём, о котором мечтали руководители движения 1730 г.». Для самого дворянства это означало победу узкосословных интересов над «политическим самосознанием». Как печальное свидетельство упущенных возможностей Милюков впервые опубликовал фотокопию надорванных императрицей Анной «кондиций».[753]