Революция от первого лица. Дневники сталинской эпохи [Revolution on My Mind. Writing a Diary Under Stalin]

В начале 1936 года о кулацком происхождении Подлубного было объявлено на комсомольском собрании, и его исключили из комсомола. В дневнике Степан сообщал, как его ошеломило это событие, при том, что он храбро держался на собрании. Он смотрел всем прямо в глаза и «забыл даже уделить большое внимание в своем раскаянии в грехах». В частности, он не согласился с официально выдвинутым против него обвинением, утверждая, что хозяйство его отца по своему размеру не было кулацким. Оно скорее было «крупносередняцким хозяйством». Из-за этого заявления, сообщал Подлубный, он получил официальный выговор за «противосоветское выступление»: «Из моих слов в отношении хозяйства сделали вывод, что я против раскулачивания отца, хотя я неоднократно заявил, что я этого не говорил». В заключение Подлубный сказал: «Ну что же, исключайте, а в отношении Института я поищу свои права, я еще поборюсь». Упоминая о «правах», Степан имел в виду недавнее (изданное в декабре 1935 года) постановление правительства о снятии ограничений на прием в вузы лиц классово чуждого происхождения[315].

Чтобы противостоять угрозе исключения из мединститута, Подлубный решил составить семейное генеалогическое древо. Он был уверен, что рано или поздно этот документ окажется полезным в его конфликте с властями. Вместе с родителями и двоюродным братом, также жившим в Москве, Степан восстановил генеалогию отца начиная со своего прапрадеда Мирона, жившего в XVIII веке. Семейное древо было призвано помочь ему показать, что многие члены отцовской семьи не были капиталистами-предпринимателями, заслуживающими определения «кулак»[316]. Но само внимание к генеалогии свидетельствует о том, насколько прежние идеалистические надежды Степана на то, что классовая принадлежность — дело сознательного выбора, были ограничены представлением о биологическом детерминизме. Воспроизведение им социально-экономического положения четырех предшествующих поколений своей семьи иллюстрировало убеждение в том, что ключ к собственной субъективности Степан видел в семейном происхождении и в том, как оно определяет его «психологию», а не в личных поступках и в способности переделать себя. Этот биологический подход к определению классовой идентичности был широко распространен в сталинской системе даже после того, как в середине 1930-х годов было объявлено, что социализм построен и все классовые противоречия в советском обществе предположительно разрешены. На XVIII партийной конференции в 1941 году член Политбюро Георгий Маленков подверг критике подобное «генеалогическое» понимание личности. Недопустимо, заявил он, чтобы партийные и государственные функционеры погружались в изучение семейного древа кандидата [на ту или иную должность] и спрашивали его о «дедушке и бабушке», игнорируя при этом личные качества человека[317].