Революция от первого лица. Дневники сталинской эпохи [Revolution on My Mind. Writing a Diary Under Stalin]

Степан понимал, что подобная критика пагубно влияет на его советскую субъективность. Поскольку эта субъектность определялась параметрами, заданными революцией, — активностью, энтузиазмом, подчинением коллективу, преданностью государству рабочих, — он стал рассматривать свою критику государственной политики как процесс вырождения собственной личности. Он отмечал, что новый взгляд на жизнь, лишенный всякой возвышенности, «морально парализует» его и заставляет чувствовать себя «вялым», как при «затянувшейся трудной внутренней болезни». От предшествующей ситуации, когда Степан жаловался на слабоволие, нынешнее положение отличалось еще большей неуверенностью в том, излечима ли его «болезнь». Является ли он настоящим советским гражданином, лишь временно поддавшимся разлагающему влиянию, или в принципе чужд советским ценностям?[312]

Подлубный неоднократно писал о себе как о безнадежном случае, необратимо сформированном происхождением и воспитанием. Если сознание человека определяло его классовую позицию, то совершенно логично, что Степан рассматривал свою упорную склонность к еретическим мыслям как выражение чуждой классовой сущности[313]. Выводя свою классовую идентичность из состояния собственного сознания, он следовал схеме, широко использовавшейся в общественной сфере 1930-х годов. Доносы и суды приводили к систематическому переписыванию биографий политически подозрительных лиц. Так, обвиняемых на московских публичных процессах — по большей части верных старых большевиков — государственное обвинение превратило в реакционных белогвардейцев, шпионов капиталистических государств или наймитов империализма. Подлубный же проводил суд над самим собой, и делал он это в своем тайном дневнике.

Подлубный оценивал не только собственные мысли и действия, но и мысли и действия других людей как выражение их социального происхождения. Однажды он сравнил себя с другим кулацким сыном, отметив, что им присуща одинаковая «психология», проявляющаяся, в частности, в неустойчивости любовных чувств: «Будучи одинакового с ним происхождения, я сделал вывод, что это явление присуще всем людям, получившим такое воспитание, прошедшим такой жизненный путь». В другой раз он тайно прочитал дневник друга, Олега Вачнадзе, пришедшего к нему в гости. Содержание этого дневника заставило его заподозрить, что Вачнадзе — «сын дворянина, а вовсе [не], как он говорит, не знаю кто. Отец жив и за границей. Анализируя его похождения, вспоминая настроения и выходки — подтверждает мою мысль. Интеллигентские выходки мещанства, любовь к пудре, элегантности движений, изящности языка, разбитость и волевая беспомощность, что при тяготении своим прошлым, когда меня тревожат, бывает и со мной, все эти черты нашел я в нем»[314]. Характер личности и, в частности, развитость ее воли, согласно Подлубному, определялись социальным происхождением до такой степени, что это граничило с биологическим детерминизмом. Постоянное подчеркивание советской властью важности классового происхождения могло, как в случае Подлубного, привести к эссенциализации свойств личности и преуменьшению значимости ее поступков.