Наш знакомый герой

— Какая же ты дрянь! — сказала Туча. — Чем же ты пользуешься! Не знала я, что ты такая.

Я кинулась на нее с кулаками не столько от злости, сколько от отчаяния, потому что услышала в ее тоне унизительнейшую нотку брезгливости и отвращения. И еще мне стало страшно, что мои слова действительно отразятся на здоровье мамули, как уверяла Туча. Вспоминая об этом мелком проступке, я до сих пор краснею от стыда. Кстати, одна моя сотрудница, всеми любимая и обожаемая, часто врет начальству, что у нее болен ребенок. И я отношусь к этой даме, как к исчадию ада. Потому слова Тучи о том, что с браком не шутят, прозвучали для меня так серьезно. Да, было что-то в моей идее (не совсем моей), что походило на случай с «больной» мамой. Но отступать было поздно — я уже видела в мечтах шикарную трехкомнатную квартиру, занавеску с фестончиками на личной кухне и все остальные блага. И эти блага перевесили мой страх за семью, за любовь мужа, за дочь. Что касается Тучи, то ее я, конечно, в известность об этом разводе не поставила.

Я стыдилась ее, вот что.

Но каково же было мое изумление, когда я увидела ее в коридоре суда в день моего так называемого развода. Она шла, разметывая толпу у одного из залов, где слушалось дело об установлении отцовства, по которому проходило штук сто свидетелей.

— Зря ты, — сказала она, не поздоровавшись.

Как выяснилось, утечку информации дал мой муж Виктор. Он никогда не понимал, что на чей-то взгляд его поступки могут выглядеть не очень чтобы очень, и с самым простодушным и невозмутимым видом рассказывал о себе чистую правду, нисколько не сомневаясь в том, что его искренность всегда к месту и произведет наилучшее впечатление. (Простите, если получается, что он дурак.) Мои невнятные угрызения совести сменились упрямым гневом. Какое она имеет право! Какое ей дело!

Я ужасно боялась, что она последует за нами в зал суда и нам придется при ней ломать всю эту комедию. Но она не сделала этого. Она сказала: «Я буду там» — и вошла в один из залов, откуда несся безудержный смех. Видимо, там происходило что-то занимательное. Я же, не вняв судьбе, скорчила плаксивую рожу и пошла разводиться, на аркане потянув за собой мужа.

Дело это, как выяснилось, было плевое, и я освободилась минут через двадцать пять. В зале, куда так поспешно скрылась Туча, царило какое-то небывалое, неслыханное веселье. Я сунула туда нос и застала действительно странную для суда картину. Судья смеялась, зрители хохотали, а милиционеры-конвоиры дружески хлопали обвиняемого по плечу. Сказать по правде, этот обвиняемый был мужик совершенно обалденный. Огромный, бородатый, почему-то в болотных сапогах и прорезиненной робе, он, несмотря на свой угрюмый вид, производил впечатление такой симпатичной ясности и силы, что я решила даже, что тут был никакой не суд, а съемка фильма и мужик этот — какая-нибудь загримированная звезда. Нет, я просто растерялась и пришла в себя только тогда, когда он, выходя из двери, отодвинул меня, чтоб не стояла на дороге. Сразу же, следом за ним, выскочила и Туча. На меня она не обратила никакого внимания, и лицо ее выражало стихийное бедствие. Коридор был пуст, мужик понуро шел по нему, за ним семенила Туча. Я не знала и даже не могла догадаться, зачем он ей нужен, но она явно бежала за ним. Он, видимо, тоже ощутил это спиной и обернулся. Угрюмое лицо его стало еще угрюмее, и он ускорил шаги. Туча тоже засеменила быстрее. Он еще ускорил шаги. Она тоже. Он побежал, и она побежала. Он бежал вниз по лестнице, и лестница стонала. Туча бежала за ним. Я была третьей. Мы вырвались на весеннюю улицу, и мужик, выражая своей спиной высшую степень паники, вскочил в кстати подвернувшийся трамвай. Но он не знал, каким образом передвигается Туча. Он не знал про ее ужасный мотороллер, да и мог ли нормальный человек предполагать, что Туча, эта туша, этот слонопотам, осмеливается в повседневном быту разъезжать на хлипкой вонючей тарахтелке! Его испуганное лицо мелькнуло на задней площадке трамвая. Туча тряслась следом за трамваем прямо по трамвайному пути. А по мостовой вслед за ней бежали дети и орали истошно: