Наш знакомый герой

— Так он из вашего дома, что ли?

— А что в этом особенного? И мать его жила в нашем доме, пока не скончалась. Но его раньше в детдом отдали. Ее лишили материнства. Но он все равно к ней бегал. Он ее почему-то любил. Он вообще странный… А Танька все мне руку тискала и говорила: «Боже мой, какой кретин. Ну как же так… Ну он же погибнет…»

Эти Клюквины слова о Туче меня насторожили. По крайней мере, теперь я догадывалась, почему она помчалась за этим странным человеком, невзирая на правила приличий.

— А как его фамилия?

— Герасимов.

— И значит, он из вашего дома?

— Ну, что в этом особенного? Из нашего дома, из моей квартиры…

Для человека, родившегося и прожившего жизнь в Доме, ничего особенного в этом, конечно же, не было. Но зато все остальные хорошо знали, что это за дом.

Этот Дом был самым шикарным на нашей улице. Да, слово «шикарный» к нему именно и подходит, потому что в нем так и слышится свистящее, восторженное придыхание только что сошедших с поезда периферийных граждан, увидевших его. Архитекторы, очевидно, старались придать своему творению весьма праздничный вид, понатыкав тут и там самых разнообразных окон, называемых то ли французскими, то ли итальянскими, устроив в доме пышный вестибюль и довольно широкие и покатые сверху донизу лестницы. Конечно, на нашей рабочей улице Дом выделялся. Мы все жили в высоких и тесных доходных домах с узкими щелями квартир, с лестницами узкими и крутыми, от этажа к этажу все уже и круче. Наши дома явно строились не для гостей. А этот Дом… Он не просто приглашал к себе, он заманивал, грубо и назойливо. Светящийся гостеприимством снаружи, он был ужасен и холоден внутри. От лестничных площадок шли в разные стороны коридоры, длинные, выложенные бетоном, как в морге. В эти коридоры выходила масса одинаковых дверей, а за дверьми были одинаковые комнаты с тамбурами, где имелись непременные водопроводные краны и раковины. Население этого дома тоже отличалось от остального населения улицы, отличалось даже в пятидесятых годах, хотя, казалось бы, пора Дому отмыться за эти годы от грешной своей грязи. Кто они были — люди, населяющие Дом? Даже тогда, в свои семь — десять лет, мы чувствовали отличие их от остальных. Бабушки и мамы наших одноклассников, проживающих в этом Доме, были не такие, как наши мамы и бабушки. Только сейчас я понимаю, как нелепы были на их плечах драные крашеные кошки, как нелепы были румяна на щеках и подведенные углем брови. Речь идет о бабушках и мамах потому, что дедушек и пап там ни у кого не было. Конечно, для нашего времени это неудивительно: у многих из нас, родившихся в конце или сразу после окончания войны, не было пап. Но у тех, из Дома, их не было вообще, никогда, как-то вызывающе не было.