Наш знакомый герой

Горчакова давно уже поняла, о ком идет речь. Она кивнула Суздальскому: знаю, дескать, но не сказала ни слова, потому что боялась выдать свою шальную, обжигающую радость и надежды.

— Как видите, ларчик просто открывался, — смущенно развел руками Суздальский. — Никакой тайны.

Ему, наверное, и впрямь казалось, что никакой тайны действительно больше нет. А тайна, по крайней мере для Горчаковой, продолжала оставаться тайной. Она состояла в том, чтобы понять, как возможно такое понимание между людьми, как возможна такая любовь, как возможно такое переселение душ? Наверное, это и есть тот самый таинственный талант, о котором так много говорят. Талант, подобный пожару в закрытом помещении: клокочет внутри, и абсолютно непонятно, в какое именно окно вырвется пламя. Вот Суздальский и носил в себе это пламя, пока оно не вырвалось наружу совсем не в том месте, где ждали окружающие, даже не там, где мог ждать он сам. Ему не давали роли? Ну так он взял ее сам и честно сыграл до конца. Он не пустился на завистливые интриги, не пополнил собой ряды так называемой богемы, а воспользовался правом на труд. Просто и все равно таинственно. Ну прямо как жизнь.

Она глядела на своих товарищей, собранных здесь сегодня доброй волей Суздальского. Ей уже не казалось, как показалось утром при встрече с Ванюшей, что вот теперь они снова все вместе и навсегда. Она понимала, что жизнь опять разведет ее с Ванюшей и Гришей Сурковым, потому что, очевидно, ее место в их душах занято кем-то другим, да и не могла она представить практического возобновления дружбы, как не могла представить возобновления любви Данилы. Однако та старая дружба и любовь — они есть на свете, именно на них держится ее настоящее и будущее. А если исходить из прекрасного прошлого, то будущее уже не пугало ее. Одно было страшно — предстоящая, и довольно скоро, разлука со стариками…