Электронная книга - «Николай Анциферов. «Такова наша жизнь в письмах». Письма родным и друзьям (1900–1950-е годы)». Краткое содержание книги:
Николай Павлович Анциферов (1889–1958) — выдающийся историк и литературовед, автор классических работ по истории Петербурга. До выхода этого издания эпистолярное наследие Анциферова не публиковалось. Между тем разнообразие его адресатов и широкий круг знакомых, от Владимира Вернадского до Бориса Эйхенбаума и Марины Юдиной, делают переписку ученого ценным источником знаний о русской культуре XX века. Особый пласт в ней составляет собрание писем, посланных родным и друзьям из ГУЛАГа (1929–1933, 1938–1939), — уникальный человеческий документ эпохи тотальной дегуманизации общества. Собранные по адресатам эпистолярные комплексы превращаются в особые стилевые и образно-сюжетные единства, а вместе они — литературный памятник, отражающий реалии времени, историю судьбы свидетеля трагических событий ХХ века.
Бонч-Бруевич тогда положил благожелательную резолюцию. Написал «весьма интересно» и хотел переговорить со мной. Это был, кажется, последний день моей жизни на воле. Ты мне не ответила на дважды заданный тебе вопрос — что сталось с моей рукописью, переданной Бончу: «Москва в жизни Герцена». Прочел ли он ее, как отнесся, уничтожена ли она или хранится в архиве Музея. Отчего скрываешь? Я готов ко всякой горечи. Если же это случайно и все благополучно — то передай ему один из экземпляров моей статьи, которую я хотел сделать предисловием к своей «Летописи жизни Герцена». Я тебе читал эту статью. Название ей хочу дать «Думы Герцена о своем былом». Это, конечно, только для архива. Смерть Станиславского — многое всколыхнула во мне. Сознание, что он еще живет среди нас, было дорого мне. Он был для меня много больше актера. Его книга «Моя жизнь в искусстве» не только ценна для творцов в области искусства, она полна какой-то особенной нравственной силы. Проходят в памяти вереницей сценические образы, созданные им, и его образ — каким он предстал мне, когда Лужский[461] водил меня в его театральную уборную. И я сидел рядом с ним и, перебрасываясь словами, чувствовал, что словно давно, давно знаком с ним, почти близок. И как я был горд надписью, сделанной им на его книге мне — «дорогому другу Художественного театра». Все уже прошло, Сонюшка, все прошло. Как я теперь трепещу за жизнь Ивана Михайловича!
Ну, кончаю; в твоих письмах ты очень редко откликаешься на мои. Мне иногда начинает казаться, что я выдохся, опустился и тебе мои письма дороги и нужны лишь как доказательство, что я жив, и как свидетельство, что жизнь мою поддерживает твоя любовь. Впрочем, может быть, и недостаточно откликаюсь на тематику твоих писем. Только не сочти мой вопрос за скрытый упрек. Мне кажется, что я так отупел, так полинял, посерел, обесцветился. Пишу эти горькие слова, а на душе у меня сегодня как-то тихо и ясно. Может быть, оттого, что «на мой закат печальный» блестит «любовь улыбкою прощальной» — твоя любовь, моя, моя Сонюшка.
Твой Коля.
Приписки:
Друга Сережи Кота я больше других ценил. Да, судьба! Ты укрепилась в этом душевном состоянии, о котором пишешь, но пусть оно будет светлее. Может быть, и жизнь твоя посветлеет.
28 августа 1938 г. Ст. Уссури
Дорогая моя Сонюшка, ты уже, конечно, отметила темную годовщину 5/IX[462]. Я еще все отмечал дни — «вот год тому назад я был еще на воле, было то и то — (что-нибудь обычно хорошее)»; теперь мои воспоминания уже будут упираться в тюрьму. Итак, Бутырки. Как ни страдал я там, но теперь вспоминаю как лучшее время со дня моего ареста. Прерванная жизнь заставляла мучительно страдать. Режим после Ленинградского ДПЗ — 1930 г. казался очень суровым. Но были твои пересылки денег, был ларек, прогулки и, главное, книги. Было много интересных лиц, новостей. Все надеялись, что это проверка и временная изоляция. Уводимых из камеры приветствовали как идущих на волю, давали поручения к родным… (Так давали и мне — 4/IX!) Правда — люди все были чуждые по душе. Только один студент (был на моем докладе Пушкинская Москва) был мне очень душевно близок, но с ним я просидел не более 6 дней. Среди арестованных был хорошо известный Тат. Ил. и ее сестре[463] фотограф-художник Живаго[464], охотившийся на тигров, крокодилов и колибри, объездивший весь свет. Пенкосниматель, сумевший за свои полвека вкусить немало всяких прелестей жизни. Своими рассказами он развлекал камеру. Вообще было интересно — смех сменял слезы. Оживленные беседы не смолкали. Жизнь необычайно напряженная, обостренная, полная живых надежд и пронизывающих, ожигающих страданий по дому, родным, близким, прерванным работам и т. д.
Перевод в Таганку все изменил. В одиночке было 12 человек того уже типа, с которым я столкнулся в лагерях. Ни книг, ни прогулок, ни денежных передач. Питанье ухудшилось. Я быстро слабел. Но надежда на освобождение жила крепко. И вдруг этап — без указания — куда, без сообщения статьи и срока. И главное без прощального свидания, без возможности написать. Все оборвалось в душе. А я так ждал, если не освобождения, то по крайней мере суда. И все надеялся, что хоть издали увижу тебя!
Этап был очень тяжел. Ехали мы 46 дней в теплушке, не приспособленной для сибирских холодов. Когда темнело — ее освещал только огонек теплушки. Для спанья чередовались. Было тесно. Не было и сытно. Часто не хватало воды. Когда я заболел ангиной, староста не мог добиться врача. Прибавь к этому ругань, ссоры, иногда даже драки, кражи. В особенности тяжело было — сумасшествие одного из нас, врача-музыканта, страдавшего манией самоубийства. Мне не верилось, что я смогу перенести этот этап. А вот перенес же. Как я был одет, ты знаешь, в чем ушел из дому.
вернуться
461
Лужский Василий Васильевич (1869–1931), — артист и режиссер МХАТа, в 1920‐х гг. принимал активное участие в решении вопросов, связанных с постановкой пьесы однокашника Анциферова М. А. Булгакова «Белая гвардия» («Дни Турбиных»). Сохранилось два письма В. В. Лужского Анциферову, датированные 15 июня 1927 г., из которых следует, что Анциферов был рекомендован Лужскому и «группе артистов, старых и молодых, из МХАТ показать Пушкинские места Царского села». Экскурсия состоялась, и 21 июня 1927 г. в следующем письме Лужский благодарит Анциферова «письменно и за всех моих товарищей, бывших в нашей группе, и за себя лично. Если Вам понадобилось бы когда-нибудь и зачем обратиться ко мне или было какое ко мне дело, я всегда буду к Вашим услугам. Адрес мой, Москва, Мал. Власьевский пер. д. 9/а, кв. 2, во дворе» (ОР РНБ. Ф. 27. Ед. хр. 296. Л. 1–3).
вернуться
462
5 сентября 1937 г. — день ареста Анциферова.
вернуться
463
Неустановленные лица.
вернуться
464
Живаго Александр Васильевич (1860–1940) — врач, коллекционер и фотограф.
