Электронная книга - «Николай Анциферов. «Такова наша жизнь в письмах». Письма родным и друзьям (1900–1950-е годы)». Краткое содержание книги:
Николай Павлович Анциферов (1889–1958) — выдающийся историк и литературовед, автор классических работ по истории Петербурга. До выхода этого издания эпистолярное наследие Анциферова не публиковалось. Между тем разнообразие его адресатов и широкий круг знакомых, от Владимира Вернадского до Бориса Эйхенбаума и Марины Юдиной, делают переписку ученого ценным источником знаний о русской культуре XX века. Особый пласт в ней составляет собрание писем, посланных родным и друзьям из ГУЛАГа (1929–1933, 1938–1939), — уникальный человеческий документ эпохи тотальной дегуманизации общества. Собранные по адресатам эпистолярные комплексы превращаются в особые стилевые и образно-сюжетные единства, а вместе они — литературный памятник, отражающий реалии времени, историю судьбы свидетеля трагических событий ХХ века.
К новой работе я привыкаю, хотя из‐за рассеянности бывают ляпсусы; впрочем, совершенно пока безвредные. Когда лучше освоюсь, то, вероятно, и рассеянность будет мешать меньше. Начальником я доволен. Долго ли буду на этой работе — сказать трудно. Но она мне по силам. Пишу с паузами, фразу за фразой: жизнь оскудела. Что сталось от ее былого богатства! Припишу фразу и представляю тебя над чтением письма, твою склоненную голову, моя любимая, любимая Сонюшка. Пишу тебе эти слова и шепчу их (я один). А помнишь ли ты еще мой голос? Он, кажется, не изменился, в то время как во мне изменилось все. Ты помнишь мою свежесть восприятия жизни, мою горячность, даже какую-то детскость. Мои товарищи удивлялись моей неистраченности. Говорили, шутя, что я знаю эликсир жизни. Я присматривался к этим созревшим людям, как Эйхенбаум, Гуковский[452] и др., уразумевшие жизнь. Общаясь с ними и им подобными, я часто испытывал неловкость за чувство своей незрелости. Мне кажется, если бы я был художником, моя картина могла напомнить Фра Анжелико[453] по своей детскости. Осталось ли это во мне. Ты пишешь, что стала лучше, стала глубже, мудрее, тверже. А я от новых испытаний, быть может, только и потерял эту свою детскость. Но, может быть, она и не была недостатком?
12/VIII. Кончаю письмо. Погода изменилась. Я спал в бараке и эту ночь провел как год назад, страдая от клопов, хотя сегодня их было меньше. Этот день веха моей жизни, мой праздник. Больше всего люблю из тех, что провел с тобой: особенно в 1934 г., а затем на Кавказе. Помнишь Н. Афон, и Балкан, и музыку в Сухуме, и цветок магнолии? Будет ли от тебя письмо, если да — припишу.
Читаю «Темный цветок»[454]. Мне помнится, что это последняя книга, которую читала Татьяна Николаевна. Ее заглавие заставило меня думать и о красном цветке; в одном из писем апреля ты спросила, догадался ли я, кто это был. Но я ответа на свою догадку не получил. В твоей любви у меня сомнений нет, а потому и нет обиды ни капельки. От детей писем тоже все нет. Сегодня много работы. Вечером припишу.
День кончился. Утро 13-го. Этот день прошел особенно грустно, писем столь жданных нет. А я так надеялся, что будут и от тебя, и от детей. Только когда на нарах закрылся с головой и вспоминал прошлые дни — испытал чувство благодарности жизни. Если после этого письма будет перерыв — ты не волнуйся, слышишь! Ну, всего, всего светлого, ясного, согревающего твою душу.
Целую.
Твой Коля.
19 августа 1938 г. Лесозаводск
Милая, дорогая, меня все влечет к тебе, и вот я опять за письмом. Хотя закончу его дня через два. Пишу, как Герцен писал своей Наташе свои письма из Вятки несколько дней сряду. Сегодня мне вспоминается не прошлый год — а то, что было уже так давно (16 лет тому назад). Мы с тобой были в Кириллове-Белозерске. Помню — по-южному жаркий день, но не по-южному свежую траву — изумрудно-яркую. Белые высокие стены, мощные башни сияли на солнце. Мне вспомнилась от этого белого сияния далекая Пиза, в которой я был в 1912 г. с тем же Иваном Михайловичем[455]. Позднее в этом музее мы смотрели подлинники Андрея Рублева. Помнишь ли ты этот день? У нас было ненастье 4 дня. А сейчас яркое, свежее утро. Вдали темно-синяя полоса реки среди зеленых берегов. Я за письмом тебе.
20-го/VIII.
Продолжаю. Ты интересовалась, «<чем я заведовал>, в чем состояли тогда мои трудности?» Среди клиентуры прачечной — много нечестных людей, а то и просто воров. Сдают белье — я его мечу и отдаю в стирку. При возвращении белья — протесты — «Мы отдавали новое, а вы даете заплатанное». Как быть? Прачки ли (воровки и большей частью очень развращенные, среди них 2 истерички) переставили метки или же отдавшие свое белье хотели получить новое и хорошее? Решить трудно. Теперь баня. Загнать лагерников в баню дело нелегкое. После работы они предпочитают лежать на нарах. В бане белье сдается в дезинфекцию. Опять сопротивление. Наконец, разные требования, даже капризы при обмене грязного белья на чистое, которым я фактически не имел возможности удовлетворять. К этому прибавь переборку отвратительного грязного белья, для того чтобы ставить пометки (тряпочки разных цветов). От одной функции я прямо отказался: проверять во время женской бани, все ли белье они сдали в дезинфекцию. Я поручил это дезинфектору. У меня непреодолимое отвращение к этим женщинам в массе. Я не представлял себе пределов бесстыдства, до которых может доходить испорченная женщина. Тебе это, может быть, покажется странным, но я совершенно не могу привыкнуть к гнусной брани. Мало того, чем дальше, тем нервнее внутренно, болезненнее я реагирую на нее (конечно, внутри себя; бороться с ней безнадежно). Эта брань дошла до пределов, на которые способно додуматься самое гнусное и смрадное, что есть в душе человека, — дальше идти некуда. Исчерпано все. И эта брань стала уже мертвой. Она совершенно не действует на оскорбляемого, а только сотрясает воздух и отравляет его своим смрадом. Ругаются так все, не исключая женщин и тех, кто считает себя интеллигентом.
вернуться
452
Эйхенбаум Борис Михайлович (1886–1959) — литературовед, видный представитель формальной школы, в 1907–1912 гг. учился в Петербургском университете, выпускник семинария С. Г. Венгерова; знал Анциферова и состоял с ним в переписке. Гуковский Григорий Александрович (1902–1950), литературовед, знакомый Анциферова по Институту истории искусств, где преподавал в 1924–1930‐х гг.
вернуться
453
Фра Беато Анджелико (собственное имя Гвидо ди Пьетро, имя в постриге Джованни да Фьезоле; 1400–1455) — итальянский художник эпохи Раннего Возрождения, доминиканский монах. Для творчества Фра Анджелико характерна простота цветовых решений, граничащая с наивностью, и мягкий лиризм.
вернуться
454
«Темный цветок» — роман Дж. Голсуорси (1913), посвященный теме любви.
вернуться
455
Упомянута поездка с И. М. Гревсом и его семинарием, посвященным Данте, по Италии в 1912 г.
