Чернобог (СИ)

Дабы не затягивать пребывание в едва утихшем после краткой, но бурной революции Люжане, колдуны встретились там же, где простились — у катакомб. Афанасий обещал себе держаться стойко, но, завидев коренастую Митину фигурку с кульком в руках, чуть не осел с подкосившихся ног на булыжники грязной мостовой. Митя был без шапки и коротко острижен. Он подошёл к графу и с хмурым, торжественным видом протянул ему куль.

— Я попросил духов напоить твоего сына парным молоком. Он спит, — отчитался Мстислав.

Афанасий, внутренне дрожа, как осинка, принял теплое тельце, завёрнутое в шаль. От движения ребёнок закряхтел и зашевелился, Берзарин со страху чуть не обронил его, но спохватился и крепче прижал к груди. Из шали донёсся недовольный, но вполне человечий писк, перешедший в пронзительный, громогласный плач.

«А он крепок, — определил Афанасий, сжимая сына. — Стрибог, дай мне сил взглянуть на него! В конце концов, это просто младенец. Просто ещё одна живая душа».

С такой мольбой Берзарин выпутал личико ребёнка из шали, заставил себя хоть вполглаза глянуть на него и обмер. Черноволосый, чернобровый, с чёрными пушистыми ресницами, сын оказался крохотной копией Афанасия и его предков.

«Берзарин! Как есть, Берзарин!»

Мальчик уставился на отца невозможно светлыми, точь-в-точь как у фретцийской гончей, очами, и перестал плакать. Афанасий на секунду забыл, как дышать, сражённый и редкой красотой младенца, и тем неизъяснимым, благостным ликованием, которое принёс ему один только сыновний, не до конца осмысленный взгляд.

«Она хотела назвать сына Грегуар», — припомнил Берзарин, любуясь дитём.

— Григорий, — робко позвал граф. — Гришка. Гришенька.

Ребёнок, глядевший всё так же пристально и настороженно, вдруг на секунду насупился, а потом заулыбался беззубым ртом — тоже как-то лихо, точно проказливый щен, и Афанасий не смог не ответить ему тем же.

«Красавец мой, — заполошно запрыгало сердце, — какой же красавец».

Воображение охотно нарисовало графу их совместные полёты, как только сын окрепнет, их галоп наперегонки в полях, первый бал, на котором Афанасий покажется с Григорием, первый шабаш.

«Подниму, вскормлю, пусть хоть даже кровью, всю душу вложу, всё умение передам, — метался разум. — Гришенька, сынок. Кутенька мой. Род мой, кровь моя».

Афанасий, смущаясь предугаданной Вием, но столь внезапно нахлынувшей отеческой любви, легонько приложился губами ко лбу сына и устроил его на руке, счастливо глянул на Митю, сморгнул слёзы умиления. Потом вспомнил о Богуславе и, омрачившись, тяжко вздохнул:

— Митя, твой отец…

— Я знаю, — сдвинул брови вайкут. — Духи сказали и… Улу Тойон просил плату за него. — Бабогуров мотнул стриженной головой на младенца. — Забрал бубен. Волосы. И запретил мне призывать его в этой жизни. Он гневался на нас, но я сумел его упросить, Афоня-ойун.

— Боже-Стрибоже! — возопил Афанасий, будто ледяной водой облитый. Григорий на его руках, чуя волнение отца, расплакался. — Тише, ч-ч-ч… Да как же, Митя? Зачем ты пошёл на это?

— Слово, данное шаманом, священно, — отрезал вайкут. — Я обещал тебе помочь, и вот цена моего обещания. Отдай перстень. — Он протянул руку, и Афанасию ничего не оставалось кроме, как передать реликвию рода воронова. — И… — Митя осёкся. — Это не всё. Улу Тойон не стал говорить всего. Он говорит только то, что хочет и таит многое. Но я понял — нам ещё придётся откупаться за обряд.

Афанасий, полуживой от страха, во все уши слушал Митину жуть. Вайкут зажмурился, сжал кулаки, собираясь с духом, и дрогнувшим голосом попросил:

— Помоги мне прижиться у вас, в Балясне. Я один на свете остался, Афоня-ойун. Один-одинёшенек.

Он исподлобья, неуверенно глянул на Берзарина, и граф, держа одной рукой родного сына, другой притянул к себе и крепко обнял Митю.

— Что же мы натворили с тобой, Митюша, — прошептал в вороную макушку старший из колдунов. — Что же теперь будет?

— Выберемся, Афоня-ойун, — бормотнул Мстислав. — Как-нибудь да выберемся.

====== 64. Гадалка ======

2045 год, ноябрь, Новосвирьск.

— Светоч, сходи к Мише, узнай, может быть, ему чего-нибудь надо? Кофе завари, пообщайся.

Айвазов прекратил тарабанить по клавишам, оторвался от монитора и покосился на притихшую рядом со статьями Светку. Та непонимающе встрепенулась.

— Я? Зачем?

— Дабы создать видимость того, насколько мы гостеприимная кафедра, — объяснили ей. — Давай, не брыкайся. Миша — зверь полезный.

Светке показалось неудобным переться с приставаниями к чужому человеку, но с другой стороны она понимала, что и Михаилу Тихоновичу может быть неуютно на новом месте. Стоило помочь ему освоиться.

Памятов вешал на окна бывшего кривоглядовского кабинета новые шторы — тёплого медового оттенка. Завидел Светку, помахал рукой и чуть не сверзился с подоконника.

— Я помогу! — Касаткина ринулась на выручку.

— Да, Света, спасибо, я в состоянии, — залепетал, вяло протестуя, Михаил Тихонович. — Дед давно намекал, что пора бы мне зажить самостоятельно, ну вот и случай представился. В тридцать восемь лет почти стыдно жить с родителями. А женой я так и не обзавёлся, и получится ли — большой вопрос.

— Ничего, я на кафедре заместо Золушки, — улыбнулась Касаткина. — Пригляжу и за вами, никуда не денусь.