Чернобог (СИ)

Валера фыркнул и закатил глаза, Бусинка же обрадованно спросила Сашу:

— А где взять краску?

— Только под моим контролем! Я как-никак художник, — вставил веское слово Вий и принялся распускать косу.

Саша, глядя на них, невольно вспомнила мать. Анна и познакомилась ведь с Малютой Яхонтовым на съёмках какой-то программы, после чего была им приглашена работать личным стилистом. В мамином доме всегда было полно тканей, красок, ленточек для рукоделия, а также самых разномастных посетителей. А ещё она часто брала Сашу с собой на съёмки, но всё, что нравилось девочке в маминой работе — это разматывать полотна разных тканей так, чтобы они реяли флагами, и пускать по ветру облака блёсток. Да, с ней тоже было непросто.

Нико отправился встречать прилетевшего Борьку, близнецы украшали дом, то и дело ссорясь, Хлебородовы-Арцивадзе помогали парням не убить друг друга. Заглядово вновь наполнилось жизнью и теплом сердец — всё, как любила Саша. Ей было очень жаль, что не всех удалось собрать в большом загородном доме — Настя по понятным причинам отказалась приехать, Тим болтался где-то на экваторе по важному заданию, ну и…

Саша взяла со стола старую фотографию, где они с Севой Тироновым стояли, обнявшись, в стормерских костюмах.

— Я никогда не перестану по тебе скучать, мой ангел, — тихо пообещала покойному тренеру Яхонтова. — Я буду помнить наши дни до гробовой доски, пока мы не сконнектимся у Стрибога.

Сева не уставал говорить Саше о том, что своим преемником на тренерском поприще помимо Бориса он видит её, и Яхонтовой это невероятно льстило. Сева любил их всех — Валеру, Нико, Сашу и многих своих учеников, как родных детей. Он всегда старался стать больше, чем тренером. Он был наставником и другом. Воспоминания о Севе нахлынули на Сашу волнами мощной, согревающей ностальгии, и она тогда подумала, что это неспроста. Стоило ожидать от Бориса вестей — так подсказала мережка. И Саша не ошиблась. Тиронов-младший почти сразу по приезде в Заглядово отозвал Яхонтову в укромный угол и протянул ей потёртое от времени письмо.

— Я тут решился повыбрасывать хлам, — с болью в голосе признался Борис, — после деда. Сложно так, ёшкин кот, но нужно. И вот, разгребал бумаги, нашёл это. По-моему там нечто для тебя интересное, тёть Саш.

— Да что ты говоришь, — Саша торопливо раздвинула вскрытый конверт, достала исписанные неровным почерком листки и фото на плотной бумаге. Глянула на запечатлённые камерой восточные лица и чуть не вскрикнула, еле сумев сохранить внешнее равнодушие. На фото Всеслав Бабогуров, а Саша прекрасно помнила его из программы сверки родовых признаков, обнимал такую же черноволосую, круглолицую девушку в одежде из шкур. У той на руках сидел ребёнок не старше двух-трёх лет. Судя по размерам тельца. Лицо же его оказалось смазанным и расплывчатым — черт угадать не получалось, только чёрную макушку. Дети часто вертятся на руках и портят фотографии, это Саша знала из опыта с сыновьями. Но стал бы Всеслав посылать другу такое плохое фото? Скорее всего, лучше бы сделать не удалось. Особенно, если твой сын — чернобог. От туманного месева вместо головы ребёнка Саше сделалось жутко, и вместе с тем сомнений не осталось — она видела мелкого Илью.

— И впрямь интересно, — промурчала Яхонтова, не отрывая глаз от карточки.

— Ты почитай само письмо, — ткнул Борька в строчки.

«Друг мой, Севка! — гласило сбивчивое послание. — Не знаю, свидимся ли с тобой ещё или нет. Уезжаю опять на Качурку. Жизнь моя там, а может, и смерть, но смерти ли мне, ворону, бояться? Севка, давай я тебе скажу, пока могу, что ты лучший из ветрогонов, твоё сердце чище полярного воздуха, и доблестью тебя Стрибог не обделил. К чему я всё это? Ты был мне другом, надеюсь, я тебе тоже. И мне горько, что я вынужден просить тебя, Севка, но больше некого. Малюта смерти моей хочет, а раз он хочет, то своего добьётся, тут сомнений никаких. Причём, я грешен, каюсь, что связался с ведьмой, но если б Яхонтов копал под меня ради справедливой кары, а не ради присвоения родовой силы, Севка, я бы тебе не писал. Короче: у меня есть семья. Знаю, ты удивлен. Они из эрси, это далеко на севере, в тундре. Извини, что не успел зазнакомить очно, сам с ними бываю редко, да и они нас, городских пижонов, не жалуют. Её зовут Ачи Айваседа, она дочка местной шаманки Умси, считай, что ведьмы. А кулёк с нею — мой сын Истислав. Так-то, Севка. За себя не боюсь, раньше надо было язык придерживать в разговорах с Вием, а за них всей душой переживаю. Особенно за Иську. Он у меня, сам понимаешь, от ведьмы зачатый. Если не повезёт мне их увести в тундру и спрятать от Яхонтова, друг Севка, помоги, чем сможешь. Понимаю, может, ничем и не получится, но вдруг? Истислава не бросай, хороший парень мой сын, по всему видно, и в мою породу пошёл. Любознательный, шустрый, смекалистый, упорный. Будет возможность — воспитай его учёным. И не уставай говорить Иське, что отец его любил, просто не сопутствовала ворону удача. Надеюсь, что мы с тобой это письмо сожжём и посмеёмся вместе у костра на шашлыках, ну а нет — значит такова судьба, Севка. Моё сердце будет радеть за вас пением Священной Земли Калтысь.

С мольбой Стрибогу о твоём благополучии, твой преданный друг, Каримка-Ворон или просто В. Б.».

Саша дочитала и сунула бумаги обратно в конверт. Зажмурилась на миг, чтобы принять информацию. Разомкнула веки и покосилась на Бориса.