Чернобог (СИ)

— Чёрный ворон, что ты вьёшься, над моею головой? Ты добычи не дoбьёшься, чёрный ворон, я — не твой… Что ты когти распускаешь? Что ты песнь свою поёшь? Коль добычу себе чаешь, за то весточку снесёшь…¹

Спелая рожь колыхалась морем тёмного золота по обе стороны от тропинки, природный Отец-Стрибог гнал ветряных коней по раздольным подбалясненским просторам, пока его потомок объезжал в родовых владениях гнедую кобылицу да привычно кручинился о своей доле. Всё свершилось, по первому впечатлению, наилучшим образом, ровно как хотел Афанасий. И девица осталась жива, и Сила Добрынич встретил уветливо, и род Берзариных готовился обзавестись долгожданным наследником.

— А отцу скажи отдельно, что я род не посрамил и пред ворогом смертельным назад шагу не ступил… Эх ты!

«Как-то там ворон-Митюша, оставшийся в Люжане до рождения младенца?»

С расставания Мстислав не прислал ни весточки, а его отец, Бабогуров-старший, едва осчастливив столичный шабаш ярким визитом, умчал обратно в глухую Свирь. Афанасий не решился в тот приезд потревожить Богуслава расспросами о его воронёнке, решил, что ещё будет время вызнать о Митюше всё интересующее. С тем, чтобы забрать мальчонку, тьфу ты, Небо, мужчину эдакого под берзаринское крылышко. Афанасий чувствовал себя по гроб жизни обязанным вайкуту и хотел отплатить сторицей.

Уверенно держась на гарцующей Ночке, граф мельком кинул понурый взгляд в небо. Собирался дождь, и ласточки теперь почти косили поле, держась низко к земле.

Дёмушка писал на днях, что ему удалось пристроить Анну-Луизу к одной из своих старых любовниц в Малине. Та держала салон, и ей нужны были бойкие руки на подхвате. Флавия Либертини, сама дочка даждя, обещала оказать Анне-Луизе протекцию, и это обстоятельство весьма успокоило Афанасия. Вот только глубокую печаль от разлуки с «ласточкой» это ничуть не умалило. У графа будто образовалась у самого сердца, аккурат под шрамом, оставленным разбойниками, незаживающая нетелесная рана, которая тихо, непрерывно ныла — по Анне-Луизе Ирондель. Вспомнишь её щебеток или топот ножек — и вновь кольнёт, пробудится тоска, и мучает до утренней зорьки, пока, разбивая лунный луч, бродишь по пустому дому, меряешь углы да чураешься теней. Или колыхнёт ветер дубраву на солнышке — и заискрится, замерцает зелень, точно как её лучистые глаза.

— Как теперь живать-бывать тебе, сокол? — пробормотал Афанасий, спрыгивая с Ночки и вышагивая кобылу в поводу. — Что же ты за чародей такой? Будто сам собою заморочен.

«Живи по совести, Афонька, — вдруг разлился по сознанию знакомый голос. — А там уж — как твой бог тебя направит».

Берзарин вскинул голову, огляделся и приметил недалеко в поле некрупную женскую фигурку с клюкой. Нет, обладательница палки не была ни старицей, ни калекой, отнюдь. Она имела способности куда превыше человечьих да и колдовских, что уж там. Ситцевая косынка трепетала на ветру флажком, пока крестьянка пробиралась к графу через рожь, отмеряя шаги посохом с резным Велесом в навершии.

— Марфутка! Марфа Терентьевна! — обрадовался спутнице Афанасий и поспешил к ней с поясным поклоном, столь неприсущим дворянам в отношении собственных крепостных. — Ведунья грибовская! Куда путь держишь, краса моей души?

— Из Петрова села в Грибово иду, светик. У Авдотьиных была, роды принимала.

— И как же Авдотьины? — искренне заинтересовался Афанасий.

— В довольстве. Мальчонка у них. Ладный такой, голосистый, — поделилась Марфа, заправляя в косынку светлую прядь и оглядывая хозяина с ног до головы сметливыми васильковыми глазами. — Твой таким же выйдет.

— Вон как, — Берзарин омрачился. — Марфутка, а изволь я тебя, любезная, домчу до имения — на чаи зазову? А оттуда и до Грибова за одно дуновение.

— Окстись, басалай! Где это видано, чтоб колдуны ведьм катали? — ершисто хмыкнула Столетова. — Сама землицей дойду, не поломаюсь. А ты пока вели духам самовар растопить на можжевелках да поджидай меня.

— Исполним! — Берзарин вскочил на Ноктюрналию, собираясь в путь.

— Постой, — окликнула его Марфа. — Доедешь, вели Архипке, чтоб кобыле зубы подпилил справа. Она у тебя не оттого плохо ест, что по дому кручинится, ей кромка щёку режет.

— Благодарствую, вещая, — коротко поклонился Берзарин. — И жду в гости, чаёвничать!

Марфа явилась в особняк той же с виду неспешной, но твёрдой поступью, обивая о мраморную лестницу запылившиеся лапотки.

— От трудов праведных не построишь палат каменных, — Афанасий из комнат услыхал обычное сетование ведуньи и, отложив рукописи, помчался её встречать. — От кого прячешься, Афанасий, все хотела у тебя вызнать? Видать, есть от кого, иначе жил бы в избушке лубяной на пригорке, поближе и к Небу, и к Земле.

— Да я бы с радостью, — скромно заулыбался граф.

— А что же не поселишься по-людски? Чай, титул давит?

Марфа Столетова без опаски протянула лакею посох, как иные дамы отдают на хранение зонтики: она бывала частым и желанным гостем в доме Берзариных. Залезла в лукошко, протянула Афанасию вместо приветственной руки пучок духмяных трав.

— Гляди, прикрыш у нас растёт. Не ведал, Афонька?

— Поди ж ты! — почесал висок пальцем граф. — И где такое чудо? У соловьиного лога или у кривой берёзки?