Николай Анциферов. «Такова наша жизнь в письмах». Письма родным и друзьям (1900–1950-е годы)

Продолжаю. Да, Сонюшка, а что ни говори, живу-то я все же твоими письмами. Все остальное — природа, труд, люди — все, что я нахожу в них положительного, все же жизни мне не дают. Во всем этом мои старые устремления пытаются найти смысл, опору, но они не могут поднять души, подавленной всей катастрофой. Я уверен, что боль твоя не меньше моей, м. б., острее, даже наверное острее (я тебе писал, что я счастлив, что я, а не ты в лагере). Но опор жизненных в окружающем у тебя больше. И я чувствую постоянно, что держусь за жизнь, за эту жизнь из‐за тебя. Ты спрашиваешь — «а дети?». Ах, Сонюшка, я знаю, что я им очень нужен. Но знают ли они это? У меня создалось впечатление, что только ты живешь мною, ты одна на свете. Что для всех остальных я уже прошлое. Сейчас письма твои доходят не так быстро. Последнее от 13‐го я получил как дар в годовщину нашей свадьбы. А в начале лета через две недели — каждые два-три дня. Я чувствую, что письмо мое опять выходит грустным и может расстроить тебя, голубка. Ну порадуйся хоть тому, что в эту жару (температура доходит до 50) я уже сижу пока что в конторе. И то уже плюс. Ты часто мечтаешь о жизни вдвоем в тихой провинции. Мне всегда очень отрадно читать об этом в твоих письмах. Но сам я не могу мечтать, как я не мечтаю ни о свиданье, ни о Москве. Мне мечтать очень больно. Тебе легче верить в это — ты осталась в прежней жизни. А мне всегда кажется, что так далеко и во времени<, и в> пространстве. Но, вероятно, тебе интересно мое отношение к такой перспективе (я еще не могу назвать ее возможностью). Конечно же, это чудесно. Но мне все же навсегда тяжело поставить крест над моими работами по Герцену, требующими центральных архивов и библиотек. Пусть так. Но картина жизни с тобой вдвоем где-нибудь в маленьком, тихом городке, быть может, общая работа — это, Сонюшка, как соблазн, я сам гоню от себя, как и «коварство надежды». Но, повторяю, очень согреваюсь душой, когда об этом пишешь ты.