Юность [Min Kamp. Fjerde bok]

Под Новый год у Ингве с Кристин и правда начался роман. Я стал его свидетелем. Сперва, когда они только увиделись, она, склонив голову, посмотрела на него и улыбнулась, а он, похоже, искренне смутившись, что-то ей сказал. Я рассмеялся про себя. Он и впрямь влюбился! Потом они друг с дружкой не разговаривали, но время от времени переглядывались.

Получилось так, что они сидели по разные стороны длинного стола. Ингве болтал с Трунном, а она — с кем-то из своих друзей.

Порой они поглядывали друг на друга.

И продолжали болтать.

Затем Ингве встал, сходил куда-то, вернулся и, сев на прежнее место, продолжил болтать с Трунном. Одновременно он достал лист бумаги и ручку и что-то написал.

А после протянул ей этот листок!

Кристин посмотрела на Ингве, потом на листок. Прочла написанное. Снова посмотрела на Ингве и, сжав большой и указательный пальцы, взмахнула в воздухе рукой, словно выводя буквы. Ингве протянул ей ручку.

Она написала что-то на бумаге и вернула листок Ингве. Прочитав, он встал и подошел к Кристин, и они погрузились в беседу, словно в комнате кроме них никого и не было, а когда я посмотрел на них в следующий раз, они целовались. Ему удалось!

После того вечера для него существовала лишь Кристин. На второй день нового года Ингве уехал в Берген, и дом без него опустел, но лишь на день или два, потом я привык, и жизнь продолжалась, как и прежде, с небольшими отклонениями в ту или иную сторону, со всеми непредсказуемыми событиями, наполняющими любую жизнь, одни из которых ведут к запертой двери или в пустую комнату, а другие разворачиваются во всю свою мощь лишь много лет спустя.

Мы с Эспеном устроились на местное радио. Наша программа выходила раз в неделю — мы ставили свою любимую музыку и разговаривали о ней. Я убеждал всех знакомых слушать нас, и многие из них действительно следовали моему совету. Довольно часто в школе или автобусе кто-нибудь комментировал наши слова или пластинки, которые мы ставили. «Радио 1» было маленькой радиостанцией, а «Нюэ Сёрланне» — некрупной газетой, но благодаря им у меня появилось чувство, будто я куда-то двигаюсь.

Работа на радио заставляла меня оставаться после уроков в городе. Возвращаться домой, чтобы потом опять ехать в город, смысла не было, и в то время у меня вошло в привычку заходить к бабушке с дедушкой. Проголодавшись, я больше полагался на них, а не на папу, и к тому же, приходя к папе, я никогда не знал, готов он меня принять или я ему в тягость.

Однажды, поужинав у бабушки с дедушкой, я пошел на радио, где мы с Эспеном обсудили программу и сделали трансляцию, потом сел на автобус и слушал музыку на всем долгом пути домой, включая последний километр, и настолько ушел в себя, что едва замечал одетый в белое мир вокруг; добравшись до дома, снял наушники, открыл дверь, разулся, повесил куртку и заглянул на кухню, чтобы перекусить.

Мама смотрела телевизор на втором этаже. Услышав меня, она выключила его и спустилась вниз.