Юность [Min Kamp. Fjerde bok]

— Ты идешь? — спросил Ингве.

Я обернулся. Женщина с ребенком шли к своей машине.

— Это кто? — спросил я.

— Одна знакомая из Бергена, — сказал он, — с Хельге встречается.

Когда мы приехали, дома пахло моющим средством. Полы мама уже вымыла, а теперь принялась за подоконники. Рядом в кресле спала бабушка. Выжав над ведром тряпку, мама выпрямилась и посмотрела на нас.

— Кашу сварите? — спросила она.

— Давай я сварю, — предложил Ингве.

— Может, елку нарядим? — спросил я.

— Давай, если хочешь, неси ее, — сказала мама.

— А где она?

— Вообще-то я не знаю, — сказала она. — Спроси Хьяртана.

Я сунул ноги в сабо, которые были мне велики, и зашаркал в дом Хьяртана. Позвонил, открыл дверь, позвал его.

Ответа не последовало.

Я осторожно поднялся по лестнице.

Откинувшись на спинку кресла, Хьяртан смотрел на фьорд. На голове у него были огромные наушники, а ногой он отстукивал в такт музыке.

Меня он, судя по всему, не заметил. Если я откуда ни возьмись появлюсь перед ним, он наверняка испугается. Но иначе его внимание мне не привлечь. Кричать бесполезно — музыка играла так громко, что я даже с лестницы ее слышал.

Я вышел на улицу.

По тропинке от сеновала шагал дедушка. За ним семенила кошка.

— Ну как, нашел? — спросила мама, когда я вернулся.

— Он занят, — сказал я. — Музыку слушает.

Ингве вздохнул.

— Пойду сам схожу, — сказал он.

Спустя пять минут он втащил в прихожую большую растрепанную елку. Мы воткнули ее в тронутую ржавчиной крестовину и принялись развешивать игрушки из ящика, который откуда-то достала мама. Поев, я прогулялся по усадьбе, подошел к старым, обветшавшим норочьим домикам, спустился к черному озеру, мимо поляны, где раньше стояли ульи. Чуть поодаль, возле остатков фундамента стоявшего здесь когда-то дома, я закурил. Здесь не было ни души, не слышалось ни звука. Я бросил окурок в мокрую траву и направился к дому. Ботинки блестели от влаги. Мама ушла с бабушкой в ванную — помочь ей помыться. Ингве слушал дедушку, а дедушка сидел на диване, чуть склонившись вперед и упершись локтями в колени, и, как обычно, болтал.

Я уселся в кресло.

Дедушка рассказывал о том, как он вместе со своим отцом в двадцатых годах выходил ловить сельдь, как можно было сорвать куш одним забросом сетей и как однажды это и произошло. В глазах у дедушки светилось воскресшее время. Он рассказывал, как в тот вечер они подходили к Тронхейму, а их шкипер стоял на носу и чесался, как вшивая собачонка, — дедушка засмеялся, — и так оно и было, он подхватил вшей от какой-то дамочки. Шкипер сперва долго прихорашивался, а потом стоял на носу и принюхивался, покуда судно приближалось к залитому светом городу. Еще дедушка рассказывал о временах, когда работал на строительстве дороги взрывником, и однажды вечером все они собрались в бараке сыграть в покер, и дедушка все выигрывал и выигрывал, но деньги эти были ему ни к чему: он хотел купить для бабушки обручальное кольцо, но не на деньги от азартной игры, поэтому деньги он отдал в общую кубышку, а сам сидел и смотрел, как у остальных от напряжения аж пот со лбов закапал. Когда дедушка описывал других игроков, на глазах у него от смеха выступили слезы, и мы с Ингве тоже хохотали; смеялся дедушка так заразительно, что и не удержишься. Он скрючился от хохота не в силах выговорить ни слова, а слезы так и струились по щекам. Он развлекал нас не только воспоминаниями о прошлом — ностальгия его не мучила; отсмеявшись, дедушка пустился в рассказы о том, как ездил в США навестить своего брата Магнуса и как ночи напролет просиживал перед телевизором и перещелкивал каналы, их было бесчисленное множество, — невероятно, просто чудо какое-то, и я улыбнулся, ведь английского дедушка не знал, и, получается, он смотрел, словно зачарованный, на экран, не понимая ни слова.