Бумажный дворец [litres][The paper palace]

Бабушку хоронят рядом с дедушкой на старом кладбище через дорогу. Мне приходит в голову, что она всю жизнь провела, глядя на место, где будет разлагаться ее тело. Мы стоим под угрожающим небом рядом со свежей ямой. Кладбище разрослось вверх по склону холма. Старая могила самоубийцы, рядом с которой мы с Анной играли когда-то, теперь окружена надгробиями приличных людей. Анна стоит рядом со мной, тонкая и элегантная в черном шерстяном платье. Бабушка бы одобрила. Она крепко сжимает мою руку, когда первые комья земли со стуком падают на крашенный под черное дерево гроб. Начинает капать дождь, стуча по крышке, как саундтрек. Папа стоит на противоположной стороне могилы, его плечи дрожат от слез. Его зонтик накренился в сторону. Дождь падает ему на черную фетровую шляпу. Со смерти бабушки у меня камень на душе, мой разум застрял в петле самобичевания и сожалений. Почему я ничего не предприняла раньше, почему не помчалась ей на защиту в ту же минуту, как только папа с Мэри пригрозили увезти ее из дома? Она была единственным человеком, в чьем присутствии я всегда чувствовала себя в безопасности в детстве, кто защищал меня от привидений, читал на ночь, кормил овощами и белком, чья любовь всегда была непоколебимой. А я подвела ее. Она была в буквальном смысле запугана до смерти.

Пастор открывает молитвенник на заложенной странице. Папины рыдания становятся надрывными, полными отчаяния. Он, пошатываясь, шагает к Мэри. Она распахивает объятия, но он проходит мимо нее и бросается мне на шею. На мгновение я чувствую триумф, когда вижу, как ее узкие красные губы сжимаются от унижения.

Я крепко обнимаю папу, прижимаюсь щекой к прохладной мокрой ткани его пальто.

– У тебя нет права плакать, – шепчу я ему на ухо.

После похорон мы идем через дорогу и вверх по крутому подъему к дому. Дождь стих, но деревья в саду – яблони и сливы – все еще льют слезы в высокую траву под их ветвями, сгибающимися под тяжестью несобранных плодов.

Я оставляю Анну с Питером в гостиной, где они мешают себе коктейли, обсуждая последнее дело, над которым работает Анна. Она устроилась адвокатом в престижную юридическую фирму в Лос-Анджелесе. «Я бы предпочла, чтобы ты занималась чем-нибудь творческим, но, наверное, хорошо, что ты нашла, как извлечь пользу из своей ужасной привычки спорить по любому поводу», – таково было мамино поздравление, когда Анна позвонила ей рассказать, что она получила работу. Я иду по коридору к нашей бывшей спальне рядом с кухней. Здесь все в точности так же, как и всегда: наши одинаковые односпальные кровати заправлены, наши любимые детские книжки все еще стоят на полке, в красной жестянке из-под табака лежат огрызки мелков. Я знаю, что если пойду в гостевой туалет и пошарю на верхней полке над унитазом, то найду пачку сигарет с ментолом, спрятанных там, где, как ей казалось, их никто не найдет. За что я больше всего люблю свою бабушку – наряду со всеми ее замечательными качествами, конечно, – так это за то, что в ее доме никогда ничего не меняется. Тот же чудесный запах лимонного дерева, те же бутылочки с имбирным элем, заготовленные в глубине холодильника на жаркий день. В лавандовой шкатулке на ее туалетном столике до сих пор хранится серебряный наперсток, который подарила ей мать в детстве.