Франция в начале XVII века (1610–1620 гг.)

Итак, Вильруа больше всего беспокоила возможность внешнеполитических осложнений, к чему он имел достаточно оснований. Ему нужно было не сорвать намеченных союзов; он отлично знал, что при соответствующих обстоятельствах Испания и Англия с такой же охотой принялись бы разжигать гражданскую смуту во Франции, как и 15–20 лег тому назад, и что Гизы тоже обратятся к Испании.

Письмо Вильруа от утра 24 апреля свидетельствует о полном засилье Гизов. Вильруа констатирует в этом письме невозможность повлиять на Марию Медичи и вырвать ее из «лап» военной партии. К тому же его позиция была слаба, ввиду вскрывшихся закулисных интриг Испании и Англии. После этого письма Жанену стало ясно, что без его непосредственного и немедленного вмешательства дело мира будет проиграно. «Говорю вам, сударь, что вы не сможете осуществить испанские браки, вступив в войну, потому что со всех сторон встретите к тому помехи… Войной вы заставите принца полностью объединиться с гугенотами, и он потянет туда за собой всех находящихся с ним сейчас принцев, которые, в случае заключения мира, отделятся от него… Я непримиримый враг всего, что может благодаря трусости привести нас к расчленению государства, но… война ввергнет нас в эту беду, а не отдача Амбуаза».[409] На следующий день он выехал в Париж.[410]

Приезд Жанена сразу изменил положение. Было решено уступить принцам и заключить мир.[411] Но условия, при которых он был бы приемлем для правительства в этот момент, удалось выработать далеко не сразу и в течение всего этого времени де Ту и Буассизу пришлось сидеть в Суассоне как на горячих угольях и всеми силами удерживать принцев от военных действий.[412]

29 апреля к Конде приехал в Ретель посланец от королевы с предложениями мира, которые, однако, не заключали полной уступки принцам. Кроме удовлетворения общих требований (разговор о них был в данный момент не столь важен), королева предлагала Конде 120 тысяч экю и одну из четырех крепостей на выбор, а насчет Амбуаза было сказано нечто уклончивое и двусмысленное.[413] Город Мезьер королева оставила в руках Невера, с тем, однако, что крепость должна была быть снесена.[414] Иными словами, принципиальная уступка все же была сделана: гранды должны были получить то, в чем им столько времени отказывали, — крепости. Помимо этих официальных даров, предполагались, конечно, и секретные: пенсии, наследственность их должностей и т. д. Но таким решением отнюдь не устранялась ярость «обиженных» Гизов; наоборот, они должны были бы, казалось, при таком положении дел пустить в ход свои угрозы.

Разгадку решения правительства следует искать в определившейся, наконец, позиции гугенотов, главным образом Рогана.[415] Источники дают не одно свидетельство тому, что Роган медлил с присоединением к Конде, но держал все наготове. Наивно было бы думать, что и министры пассивно ждали того момента, когда он открыто выскажется за принцев. Переписка Дюплесси-Морне дает немало данных для характеристики поведения правительства по отношению к гугенотам. Эта политика лишь усилила все ту же давно проводившуюся линию: надо было лишить Рогана поддержки со стороны всей гугенотской массы, не дать ему в руки «религиозного предлога». Поэтому королева «вняла благоразумному совету» Дюплесси-Морне (которому упорно не хотела внимать во время Сомюрской конференции и после) сделать что-либо для общих интересов гугенотов и разрешила общее собрание (assemblée générale), ускорив его созыв.[416] Таким образом, возможность успешной агитации среди всех гугенотов была у Рогана отнята перспективой предстоящего общего собрания, а роялизм гугенотских городов делал невозможным вовлечение всей гугенотской партии в целом в борьбу с правительством. Главенствующее же положение, которое среди принцев занимал Бульон, препятствовало Рогану, его врагу, примкнуть к ним.[417] Иными словами, в данном случае Роган вынужден был определить линию своего поведения не как глава гугенотской партии, но лишь как один из крупнейших вельмож со своими приверженцами. Поэтому он счел, наконец, за лучшее перейти на сторону двора.[418] Известие об этом решении пришло в Париж 25–26 апреля, так как 28 апреля оно достигло уже; и Суассона.[419]