Франция в начале XVII века (1610–1620 гг.)

Как видим, партия, стоявшая за войну, т. е. Гизы и все, кто к ним примыкал,[378] имела в тот момент сильное влияние на королеву. Чтобы правильно оценить всю трудность положения правительства, надо ясно представить себе, до какой степени продажной и ненадежной была та часть знати и дворянства, которая примыкала к «королевской партии». Каждый день можно было ожидать, что тот или иной перебежит в лагерь мятежных принцев, каждого надо было одаривать и закреплять за собой разными посулами.[379]

Война с Конде вынудила бы королеву предоставить командование своими военными силами Гизам и д'Эпернону, а это, по справедливому замечанию Ледигьера, заставило бы гугенотов обязательно примкнуть к Конде, чтобы обеспечить себе безопасность; значит, война велась бы уже не между королем и мятежниками, но между домами Гизов и Бурбонов.[380] C другой стороны, уступив Конде, королева вызвала бы против себя бунт Гизов: «Они предсказывают ей всякие несчастья, которые будут ее преследовать, если она удовлетворит личные претензии принца и недовольных из его партии; они заявляют, что также будут вынуждены удалиться».[381] Понятно, что в таком положении королева действительно «не знала, какому святому молиться и какое решение выбрать».[382] Поэтому Вильруа и резюмировал с грустью: «Итак, сударь, наши дела в очень плохом состоянии, так как мы не можем ни заключить мира, ни решиться на войну».[383]

Из сказанного ясно, что так называемая партия войны, т. е. Гизы и д'Эпернон, стремились прежде всего к уничтожению своих соперников, т. е партии Конде. Война была для них средством целиком забрать королеву «в свои лапы», а победа над принцем принесла бы прежде всего победу им в Королевском совете. Война была бы продолжением борьбы двух групп феодальной оппозиции и несла с собой огромную опасность для королевской власти. Любой ее исход (победа той или другой партии) дал бы победившей группе перевес над министрами. Гизы прикрывали свои цели благовидными предлогами, но и королева и министры со своими приверженцами прекрасно понимали это. «Тысяча возражений (против мира, — А.Л.) выставляется здесь теми, кто стремится к смутам, но это прикрыто предлогом сохранения королевской власти»,[384] — писал Бюльон 24 апреля из Парижа в Суассон.