Николай Анциферов. «Такова наша жизнь в письмах». Письма родным и друзьям (1900–1950-е годы)

Дорогая, бесценная Сонюшка — вчера отправил тебе письмо с воспоминаньями о нашей поездке. Сегодня мы были на могиле моего отца, на моей родине в Софиевке. И все кричит во мне — неужели это только год! Только год! Куда, куда вы удалились — дни нашей жизни с тобою. Получил твои письма — ответные на мои ответы по поводу отказа прокуратуры. Мне кажется, что во всем этом есть какая-то нечеткость. Если бы дело было в том, что постановления тройки не могут быть оспариваемы прокуратурой, то это должны были тебе сказать сразу при получении твоего заявления и моей жалобы. Между тем здесь в Уссури постоянно: освобождают прибывших со мной этапом, приговоренных той же тройкой, или же чаще заменяют 10 лет годом, двумя, тремя. Получила ли ты письмо, которое я послал тебе непосредственно вослед автобиографии? В нем я объяснял тебе, что думаю, тебе следует приложить его или копию с него к своему заявлению. Ты мне ничего не ответила. А в первом письме, до моего разъяснения ты пишешь ту же мысль, но сейчас же отбрасываешь ее.

Отвечу на твои вопросы. Мой первый следователь Готцев, который, по моему впечатлению, вел мое дело к прекращению (он, между прочим, показал мне отзыв Бонч-Бруевича — исключительно хвалебный и с научной, и с общественной, и с политической стороны), так вот этот Готцев уже поставил все вопросы о моем прошлом. Видимо, отдел не согласился с ним, мне дали нового следователя Черкасова, который повел дела диаметрально противоположно во всех отношениях. Но о нем распространяться не буду. Эпизод с А. Э. Серебряковым — он изображен в очень тяжком виде. В общем, у меня впечатление такое. Если бы не Григорьева — ничего бы не было. У нее нашли записку ко мне с рекомендацией двух лиц. Это бросило на меня подозрение. Справились, кто я, и собрали сведения о моем прошлом. Подозрения сгустились. Установили наблюдение над нашим телефоном. Два разговора показались подозрительны с Марией Васильевной о собрании и с Константином Николаевичем[443] — о плане Пушкинской площади. И все же если бы не было большой кампании по очистке страны от подозрительных лиц, меня бы, как мне кажется, не тронули б. Ведь за телефоном наблюдение было в апреле, а взяли меня в сентябре. Вот, как мне кажется, и вся моя трагическая история. П. Н. Миллер[444] не смог тебе помочь установить, кто это Николай Константинович и Мария Васильевна. Может быть, автор плана Пушкинских мест Пушкинской площади неправильно записал, может быть его отчество неверно?

Словом, как видишь, я не имел возможности ни объяснить записки, ни объяснить, что это за лица говорят со мной по телефону. Обо всем я написал депутату Верховного Совета А. Н. Толстому, но ответа нет. Может быть, ты побываешь у Германа Селлиского (ул. Огарева д. № 3 или 5 кв. 39). Григорьева, вероятно, была у него, может быть, он-то и посоветовал ей направить ко мне этих лиц, для получения работы от музея. Как когда-то являлся ко мне ее муж. Кстати, ее записка кончалась шуткой: «Не бойтесь кожаных курток». Ты помнишь, какое он произвел на меня неприятное впечатление, при нашей мимолетной встрече. Смысл этой шутки был также известен следствию. Но это уже было в мою пользу.