«На лучшей собственной звезде». Вася Ситников, Эдик Лимонов, Немухин, Пуся и другие [litres]

Исхлопотав себе командировку у Луначарского, он осенью 1926 г. уезжает в Париж в командировку для устройства своей персональной выставки. Там он участвует еще в IV выставке «Художественный мир» в «Салоне Независимых». Обе выставки прошли успешно и принесли ему значительные средства. Получив приглашение устроить выставку в Монтевидео, он уезжает в Южную Америку.

В конце концов, Эрзя поселяется в Аргентине, где прожил, весьма и весьма преуспевая, почти четверть века. Здесь-то и сбылась его мечта. Нашел он-таки свой «заветный» материал – необыкновенной твердости древесину «квебрахо» и «гваякум». Как материал для изготовления скульптуры древесина эта ни местными, ни европейскими мастерами обычно не использовалась, а вот для него, сына бедного марийского крестьянина, оказалась то что надо.

В Россию вернулся Эрьзя после войны, уже глубоким стариком – откликнулся на зов Родины. Что толкнуло его на это, один Бог знает. Там, на своей второй родине, был он человеком и обеспеченным, и уважаемым, и известным. В «совке» ждала его изоляция от общества и глухое забвение.

Бытует мнение, что по разнарядке «компетентных органов» заманил его «домой» один близкий родственник. Но весьма популярна была и другая версия. Люди вполне сведущие, знававшие Эрьзю лично в различные периоды его жизни, рассказывали, что была у него еще одна, но пламенная страсть, вернее, моральный долг – отплатить соплеменникам своим добром за добро.

За оказанную ему в молодости неоценимую поддержку – по романтической наивности или душевной чистоте своей, но мечтал Эрьзя с народом мордовским да купцами Саранскими, этим самым народом из зависти убиенными, расплатиться. На свои кровные денежки собирался он в Саранске музей построить, где бы его работы хранились. Чтобы свидетельствовали они людям о его духовном опыте, радовали и просвещали.