«На лучшей собственной звезде». Вася Ситников, Эдик Лимонов, Немухин, Пуся и другие [litres]

Смолинский оказался на деле исключительно талантливым провокатором: он легко мог подначить собеседника, указав ему на несуразно противоречивые стороны какого-нибудь художественного произведения, а затем затеять с ним длительное обсуждение глобальных вопросов творчества, одновременно исподволь затягивая в общую беседу оказавшихся поблизости людей.

Среднего роста, высоколобый, подтянутый, всегда хорошо ухоженный, с благородными усиками на интеллигентном лице и искалеченной рукой он вызывал к себе доверие, как культурный фронтовик, способный прийти на помощь и оказать действенную поддержку в затруднительных ситуациях интеллектуального характера.

Одевался «Люцианыч» всегда в один и тот же зеленый мешковатый свитер с приколотым к нему орденом «Отечественной войны» второй степени. При себе носил какой-нибудь толщенный альбом, приобретенный в магазине «Дружба», а значит на непонятном для широких слоев общественности басурманском наречии. Но репродукции в альбоме были суперавангардные. Их-то Смолинский обычно демонстрировал по ходу затеваемой им дискуссии о современном искусстве, как-бы закрепляя книжным авторитетом тот или иной спорный тезис. При этом чувствование его было так безбрежно, так широко и глубоко, что проникало в душу любого, самого скептически настроенного зрителя.

Очень часто, однако, дружелюбный по началу обмен мнениями переходил затем в злобную перепалку, весьма смахивающую на грызню собачей своры. Сам Смолинскому при этом обычно оставался как бы в стороне, соблюдая видимость «вооруженного нейтралитета».

Он выступал в роли вдумчивого арбитра, внимательно выслушивающего аргументы противоположных сторон, и только напоровшись на особо оголтелых «бойцов», втягивался в самую гущу словесной драки.. Тут уже бой закипал не на шутку жаркий. Смолинский буквально срывался с цепи, с маниакальной оголтелостью пытаясь растоптать твердолобых оппонентов. Те, естественно, в долгу не оставались. Суровая школа открытых партсобраний, комсомольских диспутов и чисток подготовила достойные кадры «советских софистов», способных по любому поводу спорить до последнего, в надежде если не переубедить инакомыслящего, то хотя бы, взяв на глотку, морально задавить его, как мерзейшего врага.

До рукоприкладства дело не доходило, поскольку на шум сбегались дежурные. Наиболее разъяренных спорщиков разводили по сторонам и выдворяли из зала. Смолинский, которого в таких ситуациях за глаза называли «Люцифер Люцианович», и в этом случае норовил поскандалить. Он кричал, что это безобразие, ущемление прав посетителей, потрясал в воздухе удостоверением участника Отечественной войны, но все-таки уходил, впрочем, ненадолго. Побродив по каким-нибудь «нейтральным» залам, возвращался Смолинский назад, высматривал подходящего «любителя искусства», в чьей душе не угасли еще жгучие искры полемического задора, и дискуссия закипала с новой силой.